Таверна "На перекрестке"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

ПРОЛОГ

Время - камни собирать.
Время - быть, а не казаться.
Всё, что можешь ты сказать,
Не откладывай на завтра.

Разделение людей,
Непрощённые обиды,
Разделение идей,
Монолитных только с виду.

Отводить не смей глаза
От всесильного мерзавца.
Всё, что можешь ты сказать,
Не откладывай на завтра.

А. Городницкий

      Чакра, сверкнув, мелькнула в воздухе. Голова Шишупалы слетела с плеч, покатилась по ковру, тело, содрогаясь, рухнуло на ступени перед сидениями для гостей.
      — Пусть ваша душа покоится с миром! — произнес Васудева Кришна, обращаясь к мертвецу. Искаженное яростью лицо принца Двараки уже принимало привычное слащаво-благостное выражение.
      Не может быть, подумал Дурьодхана. Это немыслимо.
      Не может быть? Труп ювраджа* Чеди лежал прямо у ног, доказывая — еще как может. Наследный принц Хастинапура безотчетно провел рукой по плечу и груди. Кровь. Когда обезглавленное тело упало, ударившая фонтаном кровь забрызгала сидевших рядом. Промолчать? Это значило перестать быть кшатрием, принцем… да и человеком заодно!
      Чакра, врубившаяся в спинку соседнего кресла, застряла, ярко блестя краешком узорчатого лезвия. «Надо же, а болтали, что после броска она сама возвращается в руку Кришны. Очередное вранье…» — мелькнула неуместная мысль.
      В зале висела тяжелая изумленная тишина. Молчание становилось нестерпимо долгим. Неправильным. Унизительным. Если сейчас никто не разобьет его…
      — Это преступление против дхармы, брат Юдхиштхира! — крикнул Дурьодхана, поднимаясь.
      Новоиспеченный государь Юдхиштхира Пандава, в чьем царском собрании только что убили гостя, стоял молча, тупо уставившись в пространство, словно увешанный гирляндами жертвенный бык. Замершие в креслах вассальные царьки выглядели не лучше… Дэвы и асуры, да есть ли тут хоть один настоящий царь?! Шудры коронованные…
      — Как вы допустили убийство гостя? Вы считаете, что это приемлемо? Вы так собрались править Бхаратой? — Дурьодхана перевел взгляд на деда, надеясь увидеть хоть одного кшатрия, оставшегося при здравом разуме и верности дхарме воина.
      Великий Бхишма сидел неподвижно, ни дать ни взять — статуя воинственного божества. По лицу ничего не прочесть. Зато физиономия сидящего рядом главного министра Видуры выражала полное верноподданническое одобрение.
      — Принц Чеди оскорбил… — запоздало выдавил Юдхиштхира и принялся перечислять, кого и как оскорбил злоязыкий чеди. По ходу речи самрадж* Индрапрастхи оживился, его вдохновение крепло, а голос зазвенел праведным негодованием. Оскорбления вполне оправдывали вызов на поединок. Если бы Васудева вышел вместе с Шишупалой за дверь и прикончил его там в честном бою на равном оружии — Дурьодхана не упрекнул бы ненавистного вришния ни словом. Ему самому с полчаса назад очень хотелось придушить своего склочного вассала — за те слова, что Шишупала сказал Карне. Но убийство гостя в царском собрании? В чужом царском собрании?!
      Наставник предупреждал: готовься, подлость будет. Но чтобы вот так?! Чтобы такое…
      Наставник предупреждал…

      А ведь это еще не все, подумал Дурьодхана, мельком глянув по сторонам. Духшасана и Карна напряженно замерли в креслах. Брат сжимал рукоять меча, рука друга легко, как бы невзначай, легла на лук, а взгляд стал холодно-внимательным, словно первый лучник Бхараты уже выбирал цель. Шакуни сидел с безмятежным лицом, изо всех сил прикидываясь, что ничего особенного не произошло, ну пришибли гостя прямо на пиру — что ж поделать, бывает… Надо было очень хорошо его знать, чтобы сообразить — напряжен как натянутая тетива, и готов… К чему?
      Нас убьют. Всех, кто не захочет признать права Васудевы творить все, что пожелает его левая пятка. Склоняться к «лотосным стопам» и принимать с восторгом любое его деяние, даже самое отвратительное или преступное.
      Холод на миг сжал сердце — наследный принц не боялся смерти, но ведь их всех убьют вместе с ним! Брата Духшасану. Друга Карну. Мамашри*.
      Наставник…
      Посмеют ли Пандавы поднять руку на и него, ведь Нивара* — и их учитель тоже?
      Гуру знал, что подлость будет. Знал.
      А значит, должна быть и заранее припасенная «сеть Варуны». Неужели на этот раз божественный Анта-дхара* просчитался? Мог ли он предвидеть, что Васудева зайдет настолько далеко? Почему, ну почему гуру не сел, как предлагали, по правую руку Владыки Бхишмы, а устроился рядом с престарелым царем Бахликой! Чтобы увидеть, пришлось бы специально обернуться. Но почему молчит сам Бахлика? Почему молчат его сын и внук? Сомадатта и Бхуришравас — истинные кшатрии, почему они молчат?!
      Дурьодхана дорого дал бы за возможность посмотреть туда, где сидел наставник принцев Хастинапура в мечном бое и искусстве стратегии. Нельзя. Когда смотришь в глаза врагам, нельзя отводить взор. Ладно, пусть. Обойдемся и так.
      Сеть Варуны… Припасенная… или свитая прямо на месте? Тот, кто выводил в поле одну акшаухини* против двадцати и побеждал — не может проиграть сейчас. Победа там, где Вайаса*! Надо только дать гуру время оценить поле и сделать ход! И у него будет это время, даже если ради этого один из его учеников обретет сегодня небесные миры.
      Это будет достойная гурудакшина*.

      ...Юдхиштхира окончательно опомнился и теперь нес что-то о наказании. Император, пишачи его заешь! Какое наказание? У тебя в царском собрании один приглашенный принц только что приговорил к смерти другого приглашенного принца. И прикончил, словно здесь не сабха, а притон. Твою коронацию осквернили, твое гостеприимство оскорбили так, что впору объявлять о кровной вражде с династией Яду, а ты что-то мямлишь в оправдание тому, кто это сотворил. Ты царь или кукла?
      — Наказание не должно превосходить преступление! — Дурьодхана шагнул навстречу двоюродному брату и… стоящему рядом с ним истинному самодержцу Индрапрастхи. — Разве Шишупала заслужил смерть?
      Тем более что, положа руку на сердце, именно в данном случе ни слова неправды чеди не сказал.
      «Он притворяется святым, а сам призывает к войне! Этот лжец Кришна задумал стать самым влиятельным во всей Бхарате и поэтому он плетёт свои сети обмана! Он украл чужую невесту и женился на ней! Вор и развратник! Во Вриндаване по ночам он созывал всех девушек своей игрой на флейте и танцевал с ними в раса-лиле! Мы все об этом знаем! Вы — самый безнравственный человек в мире, Кришна!»
      Кто сказал, что на правду не обижаются? Больше всего бесят те обвинения, на которые нечего возразить.
      Васудева Кришна переглянулся со своим… союзником? Учеником? Слугой?
      У него был удовлетворенный взгляд человека, видящего, что все идет по его плану. Значит, это действительно заговор. Потому что для Дурьодханы, наследного принца династии Куру, существовал сейчас лишь один образ действий, и не было другого. На его глазах убили вассала и собрата по варне — не в поединке. В такой ситуации кшатрий не может, не имеет права не возмутиться. Если он кшатрий.
      Подойти.
      Бросить вызов.
      И быть убитым.
      Как Шишупала.
      Они все рассчитали…
      Стало безумно жаль родителей, которым привезут тело… тела двоих старших сыновей.
      Бханумати… Только бы она не вздумала войти в его погребальный костер!
      Гуру, найди выход, найди его, не ради меня — ради них!
      Стоп. Не думать об этом. Думай, скольких ты отправишь сейчас на суд к Ямараджу*! Пусть сегодняшняя ягья* обойдется дорого этим изменникам!

      Кришна не пытался уклониться, не дать приблизиться к себе. Наоборот, кивнул Юдхиштхире и с готовностью сделал несколько шагов навстречу Дурьодхане. Остановился напротив и заговорил. Мягкий ласковый голос обволакивал, одновременно умоляя и требуя без сомнений принять на веру каждое слово, как бы нелепо оно ни было. Правда и ложь причудливо мешались друг с другом, сливаясь в яд пострашнее калакута*.
      Да, разумеется, каждый преступник должен быть наказан. Да, преступника следует остановить. Но тебя-то кто уполномочил здесь на роль судьи? Или палача?
      — …Ведь если не остановить его, он будет и дальше осквернять свою душу…
      Взгляд непроглядно-темных глаз словно связывал, опутывал незримой сетью. Наверное, вот так, зачарованные, словно птицы взглядом змеи, люди и начинали принимать как истину самую невероятную чушь. Вроде той, что звучала сейчас.
      — Это вовсе не наказание, принц! — Кришна порывисто шагнул навстречу и положил руку на плечо Дурьодханы. Улыбнувшись понимающе и глумливо, когда того передернуло от отвращения. — Это милосердие! Не нужно волноваться о Шишупале. Он освободился из порочного круга.
      Вот как? Может, тебя за все это поблагодарить надо? Кивнуть и возвратиться в свое забрызганное кровью кресло. Сесть, сделав вид, что не видишь трупа, лежащего у тебя под ногами. И жить дальше. Притворившись, что сам не понял, когда перестал быть кшатрием и принцем, и стал еще одним шудрой в короне.
      — Вы считаете меня дураком, Васудева Кришна? — проговорил Дурьодхана, безжалостно разбивая сплетаемое врагом наваждение. Знакомая острая боль резанула правое запястье. Бхуты, только этого не хватало! Юврадж прижал руку к бедру, благословляя алую ткань дхоти — на ней не увидят крови. — Принц Шишупала был моим другом. Мы поклялись защищать друг друга!
      Звать Шишупалу другом мог бы разве что святой, наделенный божественным терпением самого Господа Шивы. Принц Чеди был вассалом, покоренным силой оружия, но какая разница — мы отвечаем за тех, кто присягнул нам, по доброй ли воле или нет. За тех, кому обещали защиту и покровительство. А значит…
      — Если я сегодня не отомщу за его смерть, можно будет сомневаться в том, что я кшатрий.
      — Остановитесь, брат Дурьодхана! — голос Арджуны был полон праведного негодования. — Никто не смеет угрожать Мадхаве* в моем присутствии! Вы ответите за это оскорбление!
      — То есть — вызов одного кшатрия другому теперь считается в Индрапрастхе оскорблением? — Дурьодхана изобразил подчеркнуто брезгливую усмешку. — Ну так выйдите вон, брат Арджуна, и позвольте мне оскорбить… господина в желтом дхоти в ваше отсутствие! Я бросаю вам вызов на поединок, принц Двараки!
      Арджуна и Бхимасена напряглись, явно изготовившись… не к бою. К собачьей драке, в которой они разорвут добычу по приказу хозяина. Юдхиштхира стоял с отрешенным лицом аскета, давшего обет три дня изображать столб, и молчал. Близнецы… замерли рядом, как две безмолвные тени. Неужели никто из них не понимает, что двоюродный брат сейчас сражается за них самих?!
      Взгляд Васудевы казался колодцем в клубящуюся серую мглу. Почему серую?
      В запястье словно вцепилась зубами злющая крыса, ткань на бедре быстро промокала от крови. Порази их всех Рудра, как некстати, ну почему именно сейчас?! Как бы не пришлось драться левой рукой…
      — Брат Духшасана! — приказал юврадж, неотрывно глядя в глаза врага. — Подай мне мою булаву!
      Где-то взвыла сигнальная раковина. Улыбка Васудевы стала и вовсе нечеловеческой: издевательской и удовлетворенной одновременно.
      «Вот ты и сделал то, что мне было нужно, кшатрий. Как вы все скучно предсказуемы со своей дурацкой воинской честью»…

Отредактировано Brigita (2018-09-05 22:36:20)

0

2

ИНТЕРЛЮДИЯ

Двенадцатью годами ранее.
Гора Кайлас*…

      — Доброго дня, Махешвара*! Мои извинения, если помешал медитации.
      — Приветствую тебя, Сапфироокий! Извинения ни к чему, этот мир благословлен твоим присутствием.
      — Охотно верю, надо ж было столько… крыс расплодить. Мое мнение о здешнем пантеоне известно, но Ты-то куда смотрел, Избавляющий от грехов?
      — На Ручьи, обретающие силу Рек.
      — То есть, рассчитывал, что Реки отмоют? Все-то вам бы за счет рек выезжать. Бедная Ганга…
      — Почему «бедная»? Ты ее, помнится, осчастливил на несколько веков вперед, о Летящий Против Ветра!
      — А что ж делать, если больше некому? Доброе слово и богине приятно, а Ганга славная девушка и заслуживала толику радости… Однако, ручьи уже обрели силу рек. Во всяком случае, двоих вполне годных Повелителей я тут еще в прошлый раз видел. А вот юный принц рода Куру стал для меня неожиданной новостью. Почему я о нем не знал, о Подобный Луне?
      — К чему было отвлекать тебя от сражений до времени, Держащий Грань? Принц еще даже до вашего возраста оруженосца не дорос.
      — Через два года он дорастет до короны. Учитывая ситуацию, махарадж скорее всего объявит старшего сына наследником-соправителем. После этого отрава или несчастный случай на охоте станут вопросом времени. Как насчет этого, о Любящий Своих Преданных?
      — Не преувеличивай, о Сдерживающий врага! Неужели я не охраню свое лучшее творение? Мы с моей Дэви недурно потрудились. Он прекрасен, как лотос, и крепок, как алмаз, ты видел?
      — Еще бы! Аж проморгался. Если б не его вычурный наряд… Сознавайся, ты это нарочно, о Наездник Буйвола?
      — Да упаси Ом! Можешь не верить — он сам таким получился. Это его собственная внешность, данная кровью. Если его лицо кого-то тебе напомнило, я тут ни при чем.
      — А то ты не знаешь, кого, о Простодушный! Кстати, проследи, чтоб твое подобное лотосу сокровище больше не шлялось по Лабиринтам. Ни в бреду, ни по пьянке, ни от огорчения, ни из любопытства. Сам бы он выхода не нашел, а я в следующий раз и не успеть могу. Кстати, кому пришла светлая идея меня позвать?
      — Мне, разумеется. Не думаешь же ты, что мальчишки сами додумались? Но у тебя было ко мне дело, о Танцующий с мечом?
      — Да, о Прекрасный Герой в Тигровой Шкуре. Мне нужна рекомендация. Надежная. В другой раз было бы забавно набрать репутацию и пободаться с Великим Девственником, но сейчас, к сожалению, не время для… лил*. Так что организуй какое-нибудь знамение что ли… Только без пророчеств, в них вписываться замучаешься.
      — Будет тебе знамение, Насмешник. Кстати… О Забывший Себя в Воинском Служении, кто мне гитару обещал?
      — Прости, и правда забыл. Будет тебе гитара, Владыка музыкальных созвучий! И даже играть научу. Но царь Дхритараштра должен без вопросов принять меня как второго наставника для своих сыновей.
      — Первый наставник — ачарья* Дрона.
      — Замечательно. Уже проще. Он меня знает. Хоть с ним локтями не толкаться. Для палок в колеса достанет и других. Того же Девавраты Бхишмы. А его даже и прикончить совестно, ибо пакостить он будет исключительно из праведных побуждений. Да и Гангу жалко, она ему мать все-таки…
      — Не тревожься, о лучший из рода Рагхана*, Бхишма не сможет тебе помешать.
      — Да, о Совершенный, но старик сам по себе несносен как эспертистсткий клирик, и ровно по той же причине.
      — Ты мог бы просто открыть им, кто ты, Господь Стражей.
      — О, нет! Ты — Всеведущий, так придумай что-нибудь в здешнем духе, но без «Господ» ради Разрубленного Змея. «Бхагавана Алву»* я точно не переживу!

Отредактировано Brigita (2018-09-03 00:00:18)

0

3

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ВСТУПЛЕНИЕ

      Ачарья явился внезапно, невесть откуда. Просто в один из дней Бхагаван Сурья явил над городом Хастинапуром невиданное знамение, заключив предзакатное солнце в огненно-золотое кольцо, пересеченное накрест световыми полосами, словно из светила изошли четыре лезвия сияющих божественных мечей. Там, где они пересекали круг, пылали еще четыре солнца — они были меньше главного, но такие же золотые и яркие.
      Центральное солнце медленно склонялось к закату, наливаясь вечерним алым цветом. Четыре дополнительных изменили форму, вытянулись вверх, став похожими на ало-золотые костры. Немыслимый каприз Сурьи опускался за темнеющие вершины гор, пока не осталась слепящая огненная арка с пламенем на вершине. А потом она погасла, и теперь над горами сияло лишь небо, багрово-пламенное, словно вдали бушевал лесной пожар.
      Все были поражены зрелищем, и никто, ни стража, ни слуги, ни придворные не заметили, откуда взялся всадник, подъехавший к воротам царского дворца. Одетый в черное дхоти и синий чадар, на вид он казался молодым. Черные, с синими отливом воронова крыла волосы были заплетены в косу, как иногда носят брахманы, но это явно был кшатрий. Судя по недлинным изогнутым мечам у пояса. И серебряным украшениям с сапфирами. И гордой осанке, и всему благородному обличью. Глаза же у него были и вовсе… каких не бывает у людей. Синие, словно сапфиры в его браслетах и ожерелье.
      Оставив слугам коня, вороного, как безлунная ночь, воин прошел в зал царского собрания уверенно, словно имел на это нерушимое право, и никто не подумал остановить его. Он с безупречным достоинством, но при этом изысканно учтиво приветствовал махараджа и советников, то охотно, то уклончиво отвечая на их вопросы.
      Да, он прибыл издалека. Он кшатрий древнего рода. Его слуха достигла весть, что махарадж Хастинапура Дхритараштра ищет хорошего наставника, который мог бы учить принцев, а также иных принятых при дворе благородных юношей, искусству стратегии и мечного боя. Если махарадж еще желает этого, Рокья из династии Познавших суть Ветра будет счастлив поделиться своим искусством с будущими защитниками Хастинапурского царства.
      Царский сута Адиратха вполголоса пересказывал происходящее царю, которому ныне лишь мудрость служила оком — ослепший два года назад от полученного в бою ранения махарадж не мог видеть гостя.
      Советники удивленно переглядывались. Никто из них не слышал о династии Познавших Ветер, видимо, родина неведомого кшатрия и впрямь лежала очень далеко. Лишь на лице Наставника Дроны вдруг проступило… узнавание? И… радость?
      И в этот миг смотревший с галереи старший сын махараджа — принц Дурьодхана, и стоящий за его плечом юный колесничий Васушена, прозванный Карной, тоже узнали пришедшего…


1. СКАЗАНИЕ ОБ ОТРАВЛЕННОМ КХИРЕ

      Брат Духшасана застал их, троих — Дурьодхану, Гандхараджа* Шакуни и сына Царского суты Карну, — сидящими на ковре в покоях старшего принца и разбирающими описание давней битвы бессменного сенапати* Хастинапура Девавраты Бхишмы с магадхами. То есть, конечно, сперва принц и сын возничего выучили описание битвы для предстоящего урока, а потом занялись дерзновенными предположениями, как бы сами действовали на месте величайшего полководца Бхараты. И вариантов набралось немало. В конце концов они просто отложили описание подвигов Бхишмы в сторону и переиграли сражение по своему разумению, причем игравший за магадхов Карна разнес вдребезги обоих своих царственных соперников, которым осталось лишь признать поражение.
      — Брат Дурьодхана! — тревожно окликнул Духшасана, заглядывая в приоткрытую дверь. — Вас хочет видеть отец. В зале собрания. Всех троих. Тебя, Карну и дядю Шакуни.
      — Что-то произошло, племянник? — прищурился царь Гандхары, с сожалением поднимаясь с ковра — он не терял надежду отыскать выход из ловушки, которую расставил его войскам нахальный Васушена, но можно ли оставить без внимания приглашение царя?
      — Я не знаю, — развел руками Духшасана. — Мне просто велели вас позвать. Там отец, дедушка, дядя Видура… А еще тетя Кунти со своими сыновьями. И брат Юютсу. У них какой-то скандал.
      — Что за скандал, и при чем тут мы? — озадаченно спросил Дурьодхана, собирая пальмовые листы, исчерченные планами сражения. — О Махадэв Шива! Друг Карна, когда деду надоест воевать, следующим сенапати Хастинапура точно станешь ты…
      — Спасибо, митр, — засмеялся Васушена. — Но твоим словам не суждено сбыться — сенапати Бхишма вечен, как Химаван*!
      — Духшасана, так что там случилось? — обернулся принц к брату. — Тетка опять на нас за что-то нажаловалась?
      — Ну, надеюсь, тетка нас все же не съест, — заметил Гандхарадж. — В любом случае, дитя мое, держись своего старого дяди Шакуни — и жизнь будет прекрасна как солнце над горами!
      — А как же иначе, мамашри? — широко улыбнулся Дурьодхана, подчеркнуто почтительно складывая ладони.
      Все четверо весело рассмеялись. Такие реплики между племянником и дядей и впрямь смотрелись забавно — при разнице в возрасте всего-то в шесть лет. Не поминая уж о том, что двадцатилетний Гандхарадж и выглядел-то моложе своего возраста. По лицу ему трудно было дать больше семнадцати.
      — А мой отец? Он там? — полюбопытствовал Карна и тоже встал.
      — Да, Адиратха там, — кивнул Духшасана. — Не знаю, но похоже, случилось что-то серьезное. Тетя Кунти рыдает так, словно собралась уничтожить мир потопом. Еще немного — и Бхагавану Вишну придется вновь принять облик рыбы!
      — Видать, это Партхи* что-то натворили, — кивнул Дурьодхана, укрепляясь в неприятном подозрении.
      Недавно он поймал двоюродных братьев за странным разговором. Сыновья дяди Панду сидели кружком в саду под деревом манго и обсуждали… будущую коронацию Юдхиштхиры наследником престола Хастинапура! От такой наглости Дурьодхана онемел и некоторое время просто стоял и слушал, не замеченный родичами.
      С какого бхута приемные (а хоть бы даже и родные) дети никогда в действительности ничем не правившего младшего царя-соправителя должны были унаследовать трон, не взялся бы разъяснить и бог закона Дхарма, хотя именно на него братья и ссылались в своих претензиях. Принять эту болтовню всерьез было трудно, но Пандавы, видимо, забыли, насколько суров бывает в таких делах земной закон. Даже Юдхиштхира, хвалившийся своими познаниями.
      Дурьодхана, которого, как будущего царя, с трех лет терзали законами, предписаниями и шастрами, бесшумно вышел из-за дерева и огласил двоюродным братьям отрывок из «Артхи»*, касающийся того, что надлежит делать с принцами, позволяющими себе изменнические речи. И очень серьезно попросил родичей более подобных речей не вести, если они не хотят в соответствии с предписаниями этих самых шастр оказаться — в самом лучшем случае! — под арестом.
      Пандавы отреагировали странно и нелепо. Юдхиштхира изобразил оскорбленную в лучших чувствах невинность и напомнил, что он старше Дурьодханы на год и является самым старшим по возрасту из всех принцев династии Куру… И что, спрашивается, с того? Будто от этого ветвь дяди Панду перестала быть младшей. Арджуна вскочил и поднял негодующий крик, что их никто не запугает. Словно это закон должен был испугаться его воплей и сам собой перемениться. Бхима оказался еще дурее братьев и просто полез в драку. Как вести себя с «Ужасом войск», принц к тому времени успел понять — увернуться не составило труда, как и подправить бросок противника, заставив того с разгона впилиться в дерево. Дерево выдержало. Бхима, в общем, тоже…
      После этого старший сын царя Дхритараштры в раздражении ушел, на прощание сообщив, что тех, кто не понимает человеческую речь, отправляют не в темницу, а сразу к Ямараджу*.
      Но неужели тете Кунти взбрело в голову пойти к царю жаловаться? Ведь тогда пришлось бы назвать причину ссоры! Вряд ли вришнийка стала бы это делать. Или виноваты сами Партхи? Дурьодхана никому о случившемся не рассказывал, но если братцам хватило глупости попасться со своими планами кому-то из взрослых…
      Впрочем, вряд ли родичам грозило что-то серьезное, ни отец, ни дед все ж не звери, да и Адиратха тоже — несмотря слухи об обратном, которые Царский сута поддерживал весьма старательно.

* * *

      Зал был непривычно пуст. Видимо, отец не счел случившееся, чем бы оно ни было, поводом созывать Совет полностью. Как заметил Дурьодхана, присутствовали лишь члены царской семьи, да еще Царский сута. Значит, и дело семейное, но тогда с чего такая торжественность? Словно суд…
      Дядя Видура… то есть для нынешнего случая — главный министр Видура, — привычно расположился по правую руку от царского трона. По левую так же привычно восседал Дед — сенапати Деваврата Бхишма.
      Адиратха, Царский колесничий, начальник телохранителей и разведчиков махараджа, замер у трона, прямой и изящный, как стрела, нацеленная в сердце врагов Хастины. Дурьодхана тихо восхищался отцом своего друга — будучи человеком смешанной касты, Адиратха совершенно непринужденно держался как достойнейший из кшатриев. За это, как и за его службу, многие не любили Царского суту, пуще всего — Видура и Бхишма, — но тому, кажется, было все равно.
      Перед троном, всхлипывая и утирая глаза концом покрывала, стояла махарани Кунти — вдова царского брата Панду. Пятеро ее сыновей столпились поодаль. И Юютсу, сын махараджа от служанки. Он-то тут зачем? Судя по виду, царский бастард всем сердцем жаждал оказаться где-нибудь подальше от этого зала.
      А вот братья-Пандавы словно бы вознамерились воевать. Во всяком случае — Арджуна. У Бхимасены был привычный вид буйвола, жующего жвачку. Юдхиштхира столь же привычно смотрелся праведником, угнетенным греховностью окружающего мира. Близнецы просто прятались за спинами старших братьев. Похоже, сыновей тетушки Кунти и правда кто-то поймал за недозволенными речами, и царь с Адиратхой решили припугнуть принцев, позарившихся на чужую корону, да и их честолюбивую матушку заодно. Но зачем тут Дурьодхана, а тем более Шакуни с Карной? Свидетели? Но Шакуни и Карна ничего такого не слышали, а Дурьодхана…
      Надо будет сказать, что если и слышал, то не помнит подробностей, и не портить жизнь дуракам… Корона наследного принца — это серьезно, за такие претензии их и сослать могут. Нельзя сказать, что старший принц не был бы доволен, если б Пандавов убрали куда-нибудь из Хастинапура с глаз долой, но не доносами же этого добиваться. Некрасиво как-то…
      — Мои поклоны, отец! — почтительно сложил ладони Дурьодхана. — Вы звали меня?
      — Сын мой… — медленно, словно с трудом, проговорил махарадж Дхритараштра. — Махарани Кунти обвиняет тебя в том, что ты пытался отравить своего двоюродного брата Бхимасену.
      ЧТО?!
      В первый миг Дурьодхана подумал, что ослышался.
      Нет. Судя по тому, как изумленно оглянулся на племянника гандхарадж Шакуни, и как сжалась на плече принца рука Карны, еле слышно выдохнувшего одно из тех слов, что употребляют возничие в конюшне, оба услышали то же самое.
      — Что ты можешь сказать об этом, Дурьодхана? — тяжело уронил Дед.
      Принц оторопело молчал, не представляя, что тут можно сказать. Это было бы смешно, если б не было столь отвратительно. И… непонятно. Сожри братец на самом деле что-то дурное (что при его обжорстве никого бы не удивило), обвинение еще как-то можно было бы понять. Но происходящее ни в какую логику не вмещалось. Вот же он стоит! И если Дурьодхана еще не сошел с ума — Волчебрюх совершенно здоров!
      Махарани Кунти вновь надрывно всхлипнула.
      — Махарадж, вы должны воздать за это преступление! — в голосе тетки бились вполне натуральные рыдания. Не торчи ее сын здесь, можно было бы подумать, что его и впрямь отравили, и сейчас бедняга лежит на погребальном костре, дожидаясь церемонии возлияния воды. — Мой бедный мальчик! Против него замыслили такое страшное зло!
      — Подобное преступление не должно остаться безнаказанным лишь потому, что виновный — ваш сын, мой дорогой брат и государь! — возвысил голос главный министр. — Принц Дурьодхана подсыпал смертельный яд в кхир, который был подан принцу Бхимасене. Но он не сам это придумал. Его надоумил Шакуни, царь Гандхары, чей коварный ум всем известен! И Васушена, этот безродный подкидыш, взятый в семью великодушного Адиратхи, тоже знал о преступлении, но не сказал никому, даже своему отцу!
      — Я согласен с главным министром, — тяжело уронил Дед. — Такое никому не должно сойти с рук.
      Дурьодхана изумленно взирал на судей, кажется, заранее вынесших ему приговор. Карна и Шакуни замерли рядом, так же, как и сам принц, остолбенев от нелепости происходящего. Неужели сыновья Панду так испугались, что двоюродный брат обвинит их в изменнических речах? Да, наверное они сказали матери, и она решила обвинить его первой. Безразлично в чем. Это имело какой-то смысл — даже расскажи он сейчас все отцу и деду, его слова прозвучат встречным оговором обиженного мальчишки, обзывающегося в ответ на дразнилку.
      А дядя Видура… Дядя сделает для тетушки Кунти что угодно. Но Дед — он-то почему подыгрывает им? Неужели потому, что Юдхиштхира — его любимый внук?
      — Я считаю, впрочем, что мы можем снизойти к юному возрасту принца, — продолжал министр Видура. — Вы помните, махарадж, что некогда брат нашего деда Шантану принц Девапи отрекся от престола и удалился в леса. Ныне его ашрам возглавляет его внук, наш родич риши Девдаса. Будет справедливо, если принц Дурьодхана отправится в ашрам риши Девдасы на следующие двенадцать лет, дабы суровым покаянием искупить свое преступление.
      Двенадцать лет…
      Тетя Кунти рассчитывает, что за это время ее старший сын все-таки нацепит корону наследника? А куда они собрались деть Духшасану и других сыновей царя Дхритараштры? Но… Неужели они и правда это сделают? Дурьодхане показалось, что он бредит.
      — Царя Гандхары, — продолжал дядя, словно все было уже решено, — следует обязать вернуться в его царство, что же до Васушены Карны, то лишь ради заслуг отца его следует обречь пожизненному изгнанию, а не смерти. Но с другой стороны… Вновь снисходя к юности преступника, можно ограничиться тем, что удалить его от двора и запретить видеться с младшими принцами. Это будет достигнуто, если Царский сута Адиратха возглавит гарнизон… ну, допустим, Варанаваты.
      На невозмутимом лице Адиратхи на миг мелькнула тень презрительной улыбки. То, что должность коменданта богатой Варанаваты была взяткой, не мог не понять даже Дурьодхана в свои четырнадцать лет. И что согласие Адиратхи удалиться от двора и бросить своего царя станет для Видуры величайшей радостью в жизни.
      — Остановись, Видура! — перебил царь Дхритараштра и поднял руку, призывая всех к вниманию. — Я пока не слышал ничего, кроме причитаний и жалоб, а ты уже говоришь об изгнании моего сына? Дурьодхана, что ты скажешь на это?
      — Я не змея, не женщина и не евнух, чтобы убивать ядом, мой махарадж! — произнес принц, прямо глядя на обвинителей. Верить сейчас можно было только отцу, который не даст погубить его безвинно. И, возможно, Царскому суте. А еще двоим парням, стоявшим за спиной. — Зачем бы мне было делать это?
      — Затем, что ты давно ненавидишь моего сына, злокозненное создание! — вновь заголосила тетка. — Ты завидуешь ему! Завидуешь его силе и мощи! Ты его боишься!
      Ненависть?
      Нет, если быть честным, в чем-то тетка была права. Желание прибить Бхиму ко всем пишачам действительно посещало Дурьодхану, и не единожды. Когда он, цедя сквозь зубы проклятия, перевязывал сам или тащил к дворцовому лекарю очередного брата или товарища по играм, пострадавшего от Бхиминых забав. Когда лекарь вправлял вывихнутую руку Духшасане. Когда под присмотром того же лекаря Дурьодхана сам перематывал повязкой сломанные ребра Читрасены после того, как Бхима забавы ради стряхнул мальчишку с дерева. Когда Адиратха на его глазах пытался вернуть дыхание полузахлебнувшемуся Викарне.
      Да простит Махадэв, по ночам принцу временами снилось, как он убивает злобного идиота, считающего желанной забавой издевательства над другими. Убивает в поединке. Оружием. Но чтобы травить? Да еще и завидовать? Бешеному быку не завидуют, его держат на цепи, чтоб не покалечил людей.
      — Адиратха! — распорядился отец. — Вели принести этот якобы отравленный кхир сюда!
      — Невозможно! — возмутился Видура. — Царский сута Адиратха заинтересован в том, чтобы обвинение не пало на его собственного сына!
      Так вот зачем они обвинили Карну! Чтобы Адиратха не смог вмешаться? Но отец… Неужели дед и дядя ни во что не ставят махараджа? Они считают, что если царь ослеп, его можно не принимать в расчет? Они решили превратить его в куклу на троне?!
      Эта мысль пугала до холода внутри, и даже не потому, что означала неминуемое изгнание для самого Дурьодханы. Просто это страшно — когда родной дом вдруг превращается во вражеский лагерь, где никому нельзя верить… Где ты как пленник…
      Нет, как бы там ни было, дядя Видура ничего не сможет без воли отца. Дед… Вот Дед — это серьезно. Тот, в чьих руках войско, может не оглядываться ни на царя, ни на справедливость. Но ведь Деваврата Бхишма не такой… Не такой?
      — Это в любом случае невозможно, мой государь! — спокойно возразил Царский сута. — Как я понял, ваш племянник съел весь кхир. На его блюде ничего не осталось.
      — Вот как? — в голосе махараджа прозвучали зловещие нотки. — Адиратха, и что ты видишь, мой племянник страдает от действия яда?
      — Прошу прощенья, махарадж, но на мой взгляд сын махарани Кунти слишком цветущ и свеж для отравленного каким бы то ни было ядом, — Царский сута посмотрел на несчастную жертву страшного злодеяния в упор, словно впервые увидев. Жертва гордо стояла среди братьев, по обыкновению сияя здоровьем во всем, кроме разума.
      — Так и есть, махарадж! — с готовностью подтвердила благочестивая вдова. — Бог Ваю благословил меня могучим сыном. Самый страшный яд против него бессилен.
      Бог Ваю! О том, что дядя Панду не мог иметь детей, знал весь Хастинапур. Добродетельная тетушка не уставала утверждать, что породила своих отпрысков от богов, призванных священной мантрой. Дурьодхана в этом, признаться, сомневался. Адиратха, по утверждению Карны, сомневался тоже…
      — Что, простите, махарани — совсем никак не сказался? — вежливо вклинился Шакуни.
      — Никак, — нимало не смутясь заявила вришнийка. — Ваш заговор потерпел неудачу, Гандхарадж! Благословленный несравненным сложением, мой сын сумел спокойно переварить яд без малейшего вреда для себя.
      — В таким случае не проще ли допустить, что никакого яда не было? — предположил отец.
      — Брат, вы хотите сказать, что ваш родной сын лжет? — от негодования дядя даже подскочил с места.
      — Мой сын заявляет о своей невиновности. Где тут ложь?
      — Я неверно выразился, мой государь. Ваш сын Юютсу, желая добра сыновьям Панду, сообщил им о преступном замысле принца Дурьодханы.
      Так вот зачем здесь Юютсу… Но этого не может быть! Юютсу не мог сказать такого! Дурьодхана смотрел на брата, молясь, чтобы тот поднял голову, дав увидеть свои глаза. Брат неотрывно смотрел в пол.
      — Если вы не клевещете на этот раз уже на Юютсу, один из моих сыновей определенно лжет! — с горечью заключил махарадж.
      — И вы прекрасно знаете, кто! — дядя Видура вновь уселся в кресло. — Юютсу благочестив и разумен, он не стал бы лгать. Вина принца Дурьодханы очевидна, он давно ненавидит своих двоюродных братьев. Да будет вам известно, брат мой и государь: он похвалялся бросить Юдхиштхиру и Арджуну в темницу, когда станет царем, а Бхиму отправить к Ямараджу! Но вы, к сожалению, не замечаете его порочной и злокозненной натуры, мой дорогой брат! Отцовская любовь не дает вам принять верное решение!
      — Видура, что за чушь? — рявкнул, не выдержав, отец. — Если кхир съеден и никто не пострадал, откуда известно, что в нем вообще был яд? Кто это сказал? Когда? Чем подтвердил свои слова?
      — Ваш благочестивый сын предупредил моих сыновей о коварном замысле, махарадж, — подала голос тетя Кунти.
      — Вот как?! — деланно удивился царь. — И что дальше? Ваши сыновья выслушали о яде — и после этого скормили кхир своему брату? Вы считаете меня идиотом?
      — Вот это да, митр! — прошептал Карна почти, уткнувшись лицом в плечо Дурьодханы, и подавился отчаянно сдерживаемым смехом. — Волчебрюх остопишачел своим братьям даже больше, чем нам?
      — Адиратха, научи сына почтительности! — мрачно изрек Владыка Бхишма, являя завидную для его лет остроту слуха.
      Царский сута кивнул:
      — Непременно, Владыка! Но осмелюсь заметить, что Васушена сказал правду. Если сыновья Панду считали кхир отравленным, почему они позволили Бхимасене его съесть? Они желали ему смерти?
      — И в самом деле, махарадж! — вновь вмешался Шакуни. — Что же получается? Юютсу сообщил двоюродным братьям, что кхир для Бхимы отравлен. Тем не менее Бхима его съел. И никто не остановил его, ни Арджуна, ни благочестивый Юдхиштхира, ни Близнецы? Поистине, это заговор! Преступников уже не трое, а по меньшей мере семеро! Этак кающихся грешников наберется на целый отдельный ашрам!
      — Юютсу! — возвысил голос Дед Бхишма. — Во имя Шивы Шанкары, ответь толком — что именно ты сказал своим двоюродным братьям?
      — Я сказал, Владыка, что подслушал разговор брата Дурьодханы с Гандхараджем Шакуни и сыном Царского суты Карной, — выдавил Юютсу, не отрывая взгляда от узорчатых плиток пола. — Дедушка, они правда говорили об этом!
      — Бхимасена, ты съел кхир? — перебил мямлящего Юютсу Бхишма.
      — Да, съел! — кивнул «отравленный». — Бхима его съел, Великий…
      — И как? Было вкусно? — ехидно осведомился Шакуни.
      — Рис как рис, — пожал плечами Бхимасена. — Я ваш калакут даже не заметил. Бхима — могуч! Даже страшно сильный и повергающий в ужас яд калакута ему нипочем!
      — Прости, Бхима — яд ЧЕГО? — вкрадчиво осведомился Шакуни.
      — Калакута! — повторил Волчебрюх. — Юютсу так сказал. Ты сам не знаешь, что подмешивал, горец?
      — В таком случае это мы могучи! — тонко улыбнулся царь Гандхары. — На заре времен дэвы и асуры пахтали океан вместе. Как же мы ухитрились сделать это втроем? Юютсу, ты не поведал об этом нашим братьям? Нет? Тогда поведай мне. Мне любопытно.
      Дурьодхана прикрыл глаза, чувствуя, как колотится в груди болезненный смех, который нельзя было выпустить, и бессознательно вцепился в руку Карны. Друг ответил крепким пожатием.
      — Юдхиштхира! — громыхнул дед, вперяя взгляд в любимого внука. — Это так? Юютсу сказал вам, что кхир отравлен ядом калакута?
      Правдолюбивый братец вздохнул и поднял на деда небесно-чистый взор:
      — Это так, Владыка. Но… я не принял всерьез эти речи. Я подумал, что брат Юютсу ошибся, что он что-то неверно понял…
      Ну надо же!
      Дурьодхана в очередной раз восхитился умением родича подбирать слова. Иди гадай, какие речи он не принял всерьез — о яде вообще, или о том, что это был именно калакут, — и что именно якобы неверно понял Юютсу.
      — Яд несомненно был! Пусть не калакут, но он был! — возопила Кунти. — Неужели вам непонятно, что Бог Ваю сотворил чудо, защитив своего сына? Или вы все отвергли богов? Я бы проявила милосердие и не стала жаловаться, не будь преступник старшим принцем! — явила святость благочестивая тетушка. — Но тот, кто способен на такое зло, не должен однажды наследовать престол! Упиваясь безнаказанностью, он ввергнет Хастинапур в хаос и разорение, приведя к гибели династию Куру!
      Карна дернулся, словно от попавшей в тело стрелы. Он больше не смеялся.
      — Разрази ее Кали! — выдохнул сын Царского суты на ухо принцу с таким бешенством, что Дурьодхана невольно сделал движение рукой, отталкивая друга себе за спину — на миг ему показалось, что Васушена сейчас бросится на царицу.
      — Дозволит ли мой махарадж предложить выход? — спокойным, словно в зале шла благочестивая беседа, голосом предложил Адхиратха.
      — Говори! — кивнул Дхритараштра.
      — Кхир съеден, поэтому мы не можем выяснить, был ли в нем яд, — изрек Царский сута. С его безмятежного лица можно было ваять мурти медитирующего Шивы. — Но мы можем узнать, действительно ли принцу Бхимасене даровано благословение переваривать без последствий самые сильные и наводящие ужас яды. Распорядитесь принести шесть чашек кхира, в которые будет добавлено шесть различных ядов, и пусть принц Бхимасена отведает из каждой — от слабейшего к сильнейшему.
      — Да будет так! — рыкнул махарадж, словно отдавая приказ войскам. — Несите, и покончим с этим нелепым судилищем!
      — Погодите… — опешил главный министр. — Так нельзя…
      Несколько царских гвардейцев бесшумно выступили из-за колонн и занавесов зала. Видура осекся.
      Смуглое лицо Кунти стало мертвенно-серым.
      — Нет… — выдохнула она в нескрываемой панике. — Махарадж! Пощадите!
      — Так нельзя! — повторил Видура, устремляя отчаянный взгляд на сенапати Бхишму. Тот старательно смотрел мимо.
      — Почему нельзя? Чего же вы испугались, сестра, или вы разуверились в богах? — притворно удивился царь. — Если ваш сын обучен переваривать калакут — что ему земные яды? Он их даже не заметит. Адиратха, что ты стоишь? Распорядись!
      — Нет, помилосердствуйте! — на этот раз вришнийка рыдала вполне искренне. Дурьодхане не было ее жаль, но и злорадства он тоже не ощущал. Он просто устал, словно отмахал полдня булавой на тренировке. А еще — чувствовал себя грязным, будто неловкая служанка выплеснула на него ведро особо мерзких помоев. Больше всего ему хотелось вернуться к себе и принять омовение.
      Отец медленно, понимающе кивнул.
      — Махарани Кунти! — произнес он без гнева, с одной лишь усталой брезгливостью. — Подите вон! Вместе с сыновьями.
      — Махарадж… — ахнула царица.
      — Махарани, вы меня не слышали? — слегка повысил голос царь Дхритараштра. — Видура! Ты также убирайся, и чтоб я не слыхал о тебе ближайшие шесть дней, если только Панчал не объявит нам войну. Впрочем… даже в этом случае чтоб я не слыхал ни тебя, ни о тебе.
      — Мои поклоны, махарадж, — охрипшим голосом выдавила тетка и, придерживая край сари, метнулась вон, гоня перед собой свой выводок.
      Дед сидел с каменным лицом, дававшим понять, что Владыка зол на все три мира разом.
      — Юютсу… — тяжело уронил отец. — Ты немедля отправишься в лесной ашрам нашего родича мудреца Девдасы и до следующего полнолуния будешь совершать аскезы, моля Махадева простить тебе этот грех. Дурьодхана, сын мой… прости меня за то, что тебе пришлось вытерпеть здесь сейчас. Если бы я был лучшим отцом для Юютсу, этого бы не произошло.
      — Мои поклоны, отец! — изумленно выдохнул принц. Такого он не ожидал. Отцу не за что было извиняться. Царь Дхритараштра любил всех своих детей и не делал различия. А Юютсу… Может, его обманули? Или заставили?
      — Ступайте! — благосклонно кивнул махарадж всем троим, дозволяя уйти.

* * *

      — Их тут только не хватало… — прошептал Карна, прикрывая за собой тяжелую дверь зала.
      Махарани Кунти стояла у колонны, окруженная отпрысками. Не знай Дурьодхана, что случилось, подумал бы, что перед ним и впрямь несчастная вдовица, обиженная власть имущими. Братец Юютсу, которого принц сильнее всего хотел бы видеть, куда-то делся. Убоялся расправы? Или просто не хотел смотреть в глаза брату, на которого возвел напраслину?
      — Ну что, ты доволен, племянник? — тоном страдающей невинности изрекла тетка.
      — Весьма доволен, почтенная тетушка, — кивнул Дурьодхана, вновь отталкивая себе за спину Карну. Судя по лицу друга, Васушена совсем вознамерился брякнуть что-нибудь язвительное, а без этого лучше обойтись — все же Кунти хоть и чума болотная, но махарани и невестка династии Куру, сыновья ее — принцы, а Карна — лишь сын суты.
      — Думаешь, это дело сойдет тебе с рук? — мрачно осведимился Бхима, кажется, нерушимо уверовавший в отравленный кхир.
      — Между нами не будет мира, пока ты не признаешься в том, что сделал! — поддержал брата Арджуна.
      — То есть если митр сознается, что отравил вашего брата — между вами будет мир? — все-таки подал голос Карна. Голос сочился ядом, мало уступавшим калакуту.
      — И верно, — согласился Дурьодхана. — Это самый странный повод для примирения, о каком я слышал, брат Арджуна.
      — Ты еще молод, мой мальчик, и не знаешь жизни! — умудренно возразил Шакуни. — Иные так сильно любят своих братьев, что с готовностью раскроют объятья тем, кто их отравит…
      «Юютсу?» — подумал Дурьодхана. Это о нем? На душе стало непередаваемо мерзко.
      Бхима и Арджуна дернулись вперед, изготовившись к драке.
      — Стойте! — возгласил Юдхиштхира, раскинув руки и преграждая путь братьям. — Грешно поднимать руку на родичей. Идемте! Наше смирение и верность дхарме однажды принесут свои плоды. Справедливость всегда торжествует!
      «О боги, в прошлой жизни он точно был лицедеем! — с отвращением подумал принц. — Интересно, когда Бхима приложил Дурмукху головой о камень так, что того потом рвало сутки, братец его тоже увещевал потом, что грешно поднимать руку на родича? Что ж Бхима не внял его благочестивым речам?».
      — Ты прав, мой сын! — кивнула Кунти. — Идемте, дети! Справедливость и дхарма торжествуют всегда!
      Похоже, махарани боялась быть подслушанной, иначе зачем было продолжать эту недостойную игру? О какой справедливости она вообще говорит? Впрочем, памятный разговор под манговым деревом намекал, что тетка имеет в виду корону наследника, которая, по ее убеждению, должна была достаться именно ее старшему сыну.
      В политических трактатах, которые Дурьодхана изучал как будущий наследник престола, целые главы уделялись тому, как добиться, чтобы принцы в ожидании отцовского трона не сожрали друг друга. Это казалось таким… диким. Казалось, что в царской семье Хастинапура подобное попросту невозможно. Пока в недобрый час во дворце не появилась тетя Кунти…
      Убедившись, что махарани с сыновьями убралась, Карна бесшумно скользнул к закрытой двери, прижавшись ухом к щели. Дурьодхана, подумав секунду, присоединился.
      — Видура, ты тоже можешь идти, — произнес в зале отец. — Ступай же.
      — Ты однажды горько пожалеешь, брат! — возразил голос дяди Видуры. — Ты должен был послушать меня. Лучше убрать Дурьодхану из дворца сейчас, чем дожидаться несчастья… Брат, я же дал тебе для этого такой прекрасный предлог!
      — То есть я еще и благодарить тебя должен? Видура, еще слово, и я уберу тебя. В ашрам к Девдасе. Но не на месяц, как Юютсу, а на те самые двенадцать лет. Или навечно! Уйди, не доводи до греха!
      Карна оторвался от двери и, ухватив друга за руку, потащил за расшитый занавес, драпировавший стену.
      — Идите за нами, Гандхарадж! — шепнул сын суты.
      — Это откуда здесь? — удивился Дурьодхана, даже не предполагавший в это месте потайной замаскированной дверцы.
      — Всегда была, — коротко сообщил Васушена. — Это вообще-то для стрелков… Ставню не открывайте, заметят…
      Узкая лестница и правда вела вверх, в крохотное помещение, выходившее в зал собрания решетчатым окном, замаскированным под декоративную розетку.
      — Каких стрелков?
      — Которые вгоняют стрелу в колечко. Не говоря уже о голове главного министра, если он вздумает вновь попытаться отобрать власть у брата, ложно полагая, что раз махарадж ослеп, то получится, — тихо пояснил Шакуни, выругавшись на пыль — похоже, этим гнездом для стрелка давно не пользовались. Что и неудивительно — переворотов в Хастинапуре никто не замышлял последние несколько царствований. — Вот интересно, сколько этих гнездышек было сегодня занято?
      — О Махадэв, какой грех я совершил в прошлой жизни, что в этой Ты покарал меня братом Видурой? — послышался из-за резной решетки голос отца. — Как ты думаешь, дядя, кому и для чего понадобился этот недостойный балаган?
      — Никому, — недовольно отозвался дед. — Юютсу из ревности наплел глупостей, Кунти по женской дури приняла их всерьез, а Видура… Будто ты не знаешь.
      — Не надо, дядя. Вришнийка злобна, как кобра у гнезда, и я устал проклинать тот час, когда Панду женился на ней, но она отнюдь не дура. Да и братец мой все же — не обделенный богами племянник Бхима... Адиратха!
      — Да, мой махарадж.
      — Скольких достойных кшатриев во дворце тебе пришлось… вежливо попросить переждать нашу родственную беседу под стражей?
      — Пятерых, мой махарадж.
      — Всего-то? — кажется, царь удивился.
      — Остальные еще помнят вас на поле боя, государь, — отозвался Царский сута. — Выбирая между вашим приказом и приказом сенапати Бхишмы, они выполнили бы ваш.
      — Ты… Дхритараштра, как ты мог? — ошеломленно выдохнул старый военачальник. — Как ты мог подумать, что я…
      — Дядя, перестань, — Дурьодхана мог покляться, что отец сейчас поморщился. — Я ослеп, а не лишился рассудка. Без уверенности в твоей поддержке Видура никогда не рискнул бы устроить нынешний нелепый скандал, достойный приюта для помешанных. Однако я хочу знать… Почему ты не сказал того слова, которого он так ждал?
      — Потому что я слаб, — покаянно выдохнул Владыка войск. — Так же слаб, как и ты. Дхритараштра, поверь мне. Я поклялся хранить трон Хастинапура. И я верен престолу и знамени Города Слона. Я никогда не подниму руку на своего владыку и родича! Но я храню престол. И я не могу допустить на него асура, воплощенного нам всем на погибель.
      — Дядя… Неужели мой брат затуманил тебе разум именно этим?! — гневно произнес царь. — Я-то думал, зачем вам понадобилось трогать моего сына! Да, я знаю, что Видура жаждал уничтожить Дурьодхану с мига его рождения. Но я думал, за прошедшие годы мой брат образумился. Не говоря уже о тебе.
      — Что ты сделаешь со своим братом?
      — Ничего. Сегодня Адиратха придет к нему с мочальной одеждой в одной руке и шелковым шнуром в другой, и предложит выбирать. Видура прибежит ко мне, начнет валяться в ногах и умолять о прощении. Я немного потерплю эту отвратительную сцену, а потом великодушно прощу. Все-таки он хороший министр, никого лучше у меня сейчас нет на этот пост. Надеюсь, он успеет перепугаться достаточно, чтобы не творить больше глупостей, да и Адиратха уже не спустит с него глаз. Но упаси вас всех Махадэв снова угрожать моему сыну!
      — Для этого есть причина… — голос Владыки прозвучал странно. Иди речь о ком-то другом, принц сказал бы — «нерешительно». — Если подумать, Видура действительно дал тебе прекрасный предлог, чтобы…
      — Таких причин нет, дядя! — отрубил царь.
      — Ты сам знаешь, что есть. Предсказание… Ради богов, Дхритараштра! Через два года этот мальчик станет совершеннолетним и будет коронован как наследник. Когда он и впрямь погубит династию, будет поздно! Я знаю, что говорю. В нем есть что-то… странное. Противоестественное… Он… Возможно, я еще пожалею, что четырнадцать лет назад не настоял на его смерти.
      — Так почему же ты тогда молчал, Владыка? — в голосе махараджа прозвучала горечь. — И сейчас? Ведь твоей долей добычи было изгнание Дурьодханы, разве нет? Мой брат получил бы власть в свои руки, я — роль куклы на троне, а ты…
      — Я уже сказал, — глухо отозвался Бхишма. — Я слаб так же, как и ты. Четырнадцать лет назад я смотрел на него — и видел невинного младенца. И не смог заставить себя произнести приговор. Сейчас я смотрю в его лицо и вновь вижу дитя, чистое, как лотос. У него глаза моего отца. Ты не помнишь своего деда Шантану, а я вижу, как он похож, хоть и взял многое от красоты Гандхари, твоей супруги… У меня не хватает сил покарать его за будущее преступление, еще не совершенное, ведь я даже не знаю, в чем оно будет заключаться… Разум говорит, что когда демон исполнит свое предназначение, казнить его будет поздно, но я не могу. Сейчас не могу…
      — Час от часу не легче! — зло вздохнул махарадж. — И что должно произойти, чтоб ты смог? Чего мне следует бояться? А если предсказание — ложь, и Дурьодхана так и не совершит никакого злодеяния?
      — Тогда он обретет небеса как достойный кшатрий! — огрызнулся сенапати, судя по звуку — вставая. — Ибо в тот день, когда ты решишь передать ему корону — я вызову его как воин воина. И убью. Это ведь не сейчас произойдет. Он успеет стать взрослым. Но на троне Хастинапура не будет сидеть демон!
      — Ты уверен, что справишься с полным сил кшатрием двадцати четырех лет? — слегка насмешливо вопросил царь. — Тебе обещано жить, пока не надоест, дорогой дядя, но не обещано вечной молодости.
      — Посмотрим, — бросил военачальник, судя по звуку шагов направляясь к дверям. Царь, видимо, тоже встал и вышел, опираясь на руку Адиратхи.
      — О боги… — Дурьодхана уселся на ступеньку, склонив голову и пряча лицо в ладонях, хотя в полумраке «гнезда» никто и не разглядел бы его лица. — Карна! Ты знаешь, где можно взять сому*? Или хотя бы бханг*?
      — Зачем тебе сома и бханг, митр? — удивился друг.
      — Так знаешь, или нет?
      — Вообще-то я знаю, — сказал Шакуни. — Но зачем тебе?
      — Мой брат на меня клевещет. Мои дядя и дед меня ненавидят. А сам я — демон, который принесет гибель династии. Этого мало? — со вздохом перечислил принц. — Мамашри, найди мне сому ради Махадэва. Я хочу опьянеть как Индра.

Отредактировано Brigita (2018-09-05 22:41:45)

0

4

2. СКАЗАНИЕ О ВИДЕНИИ АДА

Слишком долго свивалась нить…
Может, срок подошел решить
Не пора ли ей стать короче?..
Кто ты есть? И чего ты хочешь?

Ты освоил науку легко строить замки из воздуха,
Не надеясь найти ответ, задаваться вопросами,
Парой слов обменяться, когда для беседы нет времени…
Шаг за шагом границу стирать — может быть, ненамеренно?

Хельга Эн Кенти

* * *

      — Мамашри… О чем говорили мой отец с Великим Бхишмой? О каких предсказаниях? Ты ведь был при дворе, когда я родился. Ты был ребенком, но шесть лет — достаточно, чтобы помнить.
      Карна с тревогой взглянул на друга. Принц рассеянно смотрел куда-то в пространство поверх чаши. По виду казалось, что Дурьодхана пьет воду или обычное молоко с медом, без всякой примеси. И это сыну Царского суты очень не нравилось. Когда человек пьет хмельное словно воду, не ощущая ни вкуса, ни опьянения — это не к добру. И такой взгляд — тоже.
      …Сому доверенный слуга царя Гандхары все-таки принес, и Карна лишь понадеялся, что он добыл ее не у нечестивцев, продающих священный напиток Индры всем желающим в обход закона и обычая. Мало ли, кто ее делал, и что в нее могли положить!
      — Спятили, все трое, — неуверенно заключил внезапно заявившийся в опочивальню Ашваттхама. Сын Наставника Дроны уже прослышал о скандале, но в чем тот заключался — никто не знал, а знать хотели все. Начиная с принцев, продолжая воспитанниками и заканчивая служанками, пытавшимися стрясти новости с дворцовых гвардейцев. Слава Махадэву, что Духшасану с младшими принцами задержал ачарья Крипа за чтением итихас, иначе они тоже были бы уже тут. — Какая сома, вы что? Ее ж только во время обрядов пьют!
      — Всего один раз, — Дурьодхана провел ладонями по лицу, отбросил назад растрепавшиеся волосы. Он сидел на постели, подобрав под себя одну ногу, и, несмотря на роскошь обстановки покоев уже почти наследного принца, напоминал аскета, готового исполнить суровую тапасью. — Иначе я до завтра какую-нибудь глупость сделаю. Например, подпалю свои покои.
      Лучше б и впрямь подпалил, подумал Карна. Лучше б сыпал проклятьями, выплескивал ярость в крике и швырялся в стены и в нас чем под руку попалось.
      Обычно гнев старшего принца бывал яростным и бурным, как шторм в океане или гроза в горах, в этот миг его лучше было оставить в покое и не лезть под горячую руку. Всем, кроме Васушены. Почему-то только от него сын махараджа мог принять успокаивающие слова и смиряющее ярость объятие, от него и от самых младших братьев. Но гроза, как ей и положено, быстро проходила без следа, а в таком состоянии, как сейчас, совершают прайя-упавешу, убереги принца Махадэв от подобных замыслов!
      — Из-за деда, дяди, или из-за того, что демон? — мрачно уточнил Шакуни.
      — Из-за всего. И из-за Юютсу. Разве я относился к нему иначе, чем к Духшасане, Викарне, Читрасене и Упачитре, и к остальным? Неужели он правда думает, что я веду себя так лишь для того, что все восхитились мой праведностью? Я все-таки не Юдхиштхира!
      …Неприятности и без того отвратительного дня не исчерпались нелепым судилищем, на которое хотелось спешно пригласить святого риши, сведущего в мантрах, способных вернуть рассудок безумцам. Менее всего Васушена желал, чтобы ошеломленный обвинениями и подслушанными новостями принц наткнулся на Юютсу. Надо думать, Юютсу тоже не горел желанием до отъезда в обитель Девдасы встретить оклеветанного им брата. И надо же было какой-то неведомой, но точно злой силе столкнуть их у входа в Северное крыло дворца, где помещались покои сыновей царя и вассальных раджей, воспитанников, знатных заложников и других принятых при дворе юных кшатриев!

      — Юютсу, почему ты это сделал? Зачем?
      — Какая тебе разница?
      — Брат, я не верю, что ты сказал это… по своей воле. Махарани заставила тебя? Или дядя Видура? Как? Что они сделали? Скажи мне, не бойся…
      — Меня никто не заставлял, Дурьодхана! Я сделал это по своей воле!
      — Я не верю тебе. Почему?!
      — Потому что я… ненавижу тебя! — в глазах сына служанки растерянность, страх, боль и злоба. — Я бы еще не то сказал! Если б ты только знал, как я тебя ненавижу! Да провались ты к Ямараджу со своей братской любовью, старательно делимой на всех поровну, чтобы все узнали, какой ты праведный! Боги, как я хочу однажды увидеть, как вражеское войско втопчет тебя в поле боя!

      Именно в тот момент Васушена ощутил, как гнев принца гаснет, не прогорев, словно огонь, залитый водой, оставляя пепел, мокрый, холодный и мерзкий. Любая ярость была бы лучше этого усталого безразличия…
      …Ашваттхама, выслушав, озабоченно кивнул и предложил помощь, которую пришлось отвергнуть. Да, сома дарит радость, чувство полета и боевой азарт, отгоняя все печали. Но… им всем сейчас просто не до того, чтобы придумывать, как уберечь Ашваттхаму от отцовского гнева, когда отлучившийся по какому-то делу Дрона вернется и хватится кувшина. А сознательно подвести друга под наказание… Люди так не поступают.
Впрочем, слуга Шакуни оказался человеком добросовестным. Ашваттхама, конечно, отыскал, к чему придраться, но в целом признал напиток вполне приличным. Хотя, конечно, изготовленный руками ачарьи Дроны был бы всяко лучше.
      — Чем я его обидел, что мой брат так ненавидит меня? — Чаша в руке принца пустела, но благого действия упорно не оказывала. Карна мысленно пожелал Юютсу родиться в следующей жизни навозной мухой. Если б не он, Дурьодхана уже перебесился бы и успокоился. Может быть.
      — Происхождением, — отозвался Шакуни. — Юютсу старше тебя на год. Будь его матерью моя сестра — он стал бы наследником. Но его мать служанка-вайшья. Хотя завистливая сволочь он не поэтому. А вот убиваться из-за него глупо. Знал бы ты, какие твари попадаются в царских семьях! Ты хоть на отца глянь. У тебя помимо Юютсу девять братьев, которые тебя любят, а у махараджа кто? Один-единственный брат, и тот — Видура.
      — Ваши утешения плохи, Гандхарадж, — возразил Карна, усаживаясь рядом с другом. На расстоянии протянутой руки. — Страдания вошедшего в жертвенный огонь ужасны, но из этого не следует, что тому, кто пролил себе на руку кипящее масло, не больно. И ему не нужен ни лекарь, ни сочувствие.
      — Умные какие нынче суты пошли, — вздохнул Шакуни. — Ашваттхама, налей еще что ли? Ты брахман, тебе не грех поить других сомой… А этот поганый день действительно надо запить.
      — Мамашри! Бхуты с Юютсу. Что произошло, когда я родился? — Дурьодхана медленно, мелкими глотками допил горько-сладкий напиток и протянул Ашваттхаме пустую чашу. — Почему дед считает, что я — асура? Если ты полагаешь, что я напьюсь, забуду и отстану, ты ошибаешься.
      — А коварный я надеялся, что напьешься, забудешь и отстанешь… — нехотя сознался Шакуни. — Даже если и асура, так что с того? Бог Сурья тоже Златорукий Асура. И светлый Митра, хранящий границы царств и дхарму царей и кшатриев. И Бхагаван Варуна, в чьих владениях лежит рай для праведных демонов. Тебе не надо думать об этом.
      — Не надо? — вскинулся Дурьодхана. — Не надо?! Боги! Мой дядя меня ненавидит. Дед смотрит как на… нечисть. И мне не надо об этом думать? Да я всю жизнь понять не мог, почему на меня косятся все вокруг, начиная с главного министра и кончая прислугой. А я, оказывается, демон, рожденный всем на погибель! Мамашри, я прошу тебя. Ты брат моей матери и царь Гандхары, я не могу тебе приказать, но я прошу тебя. Ты помнишь?
      — Хорошо, ладно, — так же неохотно согласился Шакуни. — Конечно помню, поди такое забудь! Гроза с ливнем и молниями, я таких за всю жизнь не видел. Казалось, небо расколется. А уж хлестало с него… И ветер жуткий… настоящий ураган. Люди из домов не высовывались, боялись, что ветром унесет. А потом еще и земля задрожала. Собаки выли как безумные.
      — В этом нет ничего удивительного, митр, — вмешался Карна. — Все собаки боятся грозы. Такая буря должна была перепугать их до печенок. А уж если еще и землетрясение, странно было бы, если б они не выли.
      — Ну, мне тогда не до собак было, — уточнил Шакуни. — Сестра трудно рожала, повитухи метались, служанки кудахтали, что она может умереть… Я хотел к ней, а меня не пускали. Я прятался где-то в углу за занавесками и плакал, но в суматохе про меня все забыли, даже не покормили, как сейчас помню… Потом гроза вдруг прекратилась, тучи куда-то унесло, и стало видно садящееся солнце. Все вокруг аж залило красным. Самый час заката. И тут Гандхари наконец родила. Я сразу это понял. — Гандхарадж улыбнулся. — Ты орал так, что Махадэв Шива на Кайласе должен был услышать. Гвардейцы у дверей еще смеялись, что у тебя будет сильный голос, и все войско услышит твои команды на поле сражения… А на следующий день какие-то мудрецы пришли во дворец и объявили, что все это дурной знак. Что в ребенке воплотился демон, который погубит династию и царство. Министр Видура открыто настаивал, чтобы махарадж утопил тебя в водах священной Ганги, но твой отец встал насмерть. Министр пробовал убедить Деда, тот долго мялся, потом сказал, что решать должен царь. И слава богам, потому что если бы Великий Бхишма взял сторону Видуры…
      …Сегодня обвинять было бы некого, мысленно закончил Васушена. Вставшее под окнами войско «убедило» бы даже царя. Пожалуй, Великого стоило поблагодарить.
      — Интересно, сами-то эти мудрецы в какую погоду явились миру? — не выдержал Карна. — Будь я там, непременно бы спросил.
      — Я б тоже спросил, не будь я ребенком шести лет. Я потом часто прибегал к сестре, смотрел на тебя, — продолжал Шакуни, — и… пытался разглядеть демона. Интересно же! Никогда демонов не видел! Сестра клала тебя на мягкий ковер, а я сидел рядом, смотрел и играл с тобой.
      — Ну и как? — вымученно усмехнулся Дурьодхана. — Разглядел?
      — Не-а! — с улыбкой мотнул головой Шакуни. — Если ты и был асурой, то очень милым. Сестра и махарадж Дхритараштра налюбоваться тобой не могли. Только вот… глаза у тебя и правда были какие-то нечеловеческие. Зеленые, как листья, просвеченные солнцем. Я такие только у кошек видел. Гандхари так и звала тебя — своим котенком. Закатным котенком.
      А вот это было уже что-то новое! Васушена с удивлением посмотрел на Дурьодхану.
      — Но у меня не зеленые глаза! — так же удивленно возразил принц. — Карна, скажи, разве зеленые?
      — Нет, — озадаченно отозвался Карна, вглядываясь в лицо друга. Глаза принца были золотисто-карими, куда светлее его собственных. Иной раз, для мельком брошенного взгляда, Дурьодхана и правда казался светлоглазым. Но если когда-то его глаза и были чисто зеленого цвета, это было давно. — На свет глянь! Нет. Скорее — как мед… Хотя… Да, с прозеленью. Немного зеленоватые… О, я знаю! Такой цвет глаз у тигров бывает! Точно! У тебя глаза как у тигра.
      — Они у тебя где-то к году поменялись, — припомнил Шакуни. — А когда родился — были чисто-зеленые. Красиво, но странно. Потом потемнели и стали такие, как сейчас. Оно и к лучшему. Иначе тебя и правда каждый встречный дурак принимал бы за демона. Хотя, говорят, у наших предков, когда они только пришли с севера, еще и не то бывало. У нас в царском роду Гандхара до сих пор бывают светлые глаза. Но не такие, как были у тебя, а скорее серые… Или серо-голубые.
      — От кошки до тигра — неплохо. Пусть меня когда-нибудь назовут «тигром среди воителей»! — Дурьодхана опять протянул чашу Ашваттхаме. Тот поколебался и налил. — А сказка, что мама носила меня два года, словно слониха — она-то откуда?
      — Ты сам сказал — это сказка, — пожал плечами Шакуни. — И, милостивая Парвати, как я надеялся, что тебе ее не рассказывали!
      — Мне и не рассказывали, — кивнул племянник. — Я подслушал.
      — Не делай так больше, мой мальчик, ты — принц, тебе не по чину, — подчеркнуто строго возразил Гандхарадж. — Это Васушена у нас сын начальника царских разведчиков, вот пусть он и примеряет роль «Царского Уха»…
      — Мамашри, не пытайся морочить мне голову, — непреклонно вернул разговор в прежнее русло Дурьодхана. — Я тебя не о «Царском Ухе» спросил. Откуда эти бредни? Мне бы не хотелось идти к маме и спрашивать ее. Или дядю Видуру, он-то уж точно не откажет.
      — Гандхарадж! — нарушил молчание сын Дроны. — Мне думается, лучше эту сказку расскажете Дурьодхане вы, чем главный министр Видура. — Ашваттхама отставил кувшин, встал и посмотрел в окно, на близящееся к горным вершинам солнце.
      Луч ослепительно сверкнул в прозрачном граненом камне головного украшения. Вещица была странной для парня, но сын Наставника ее, кажется, вообще никогда не снимал. Из расспросов любопытные принцы давно уже выяснили, что сверкающий даже от лунного света камень подарил супруге ачарьи Дроны какой-то его друг — в честь рождения сына. Предупредив, что камень своенравен и может сам выбирать хозяина. Так и вышло: крепкие цепочки рвались как гнилая нитка, если на украшение посягал маленький Ашваттхама, а он посягал всякий раз, как видел его на матери. В конце концов камень так у него и остался. Причем своенравный амулет, кажется, полагал правильным, чтобы его носили именно на лбу, как женщины носят тику, и сын Дроны так его и носил, вплетая цепочку в волосы. Смотрелось временами даже жутковато — прямо третий глаз гневного Шивы…
      — Дядя Крипа должен сейчас закончить с учениками, — сказал Ашваттхама. — Пойду поймаю Духшасану и Викарну, и попрошу занять чем-то младших, чтоб к вам сюда никто не лез. Они уже достаточно взрослые, чтобы понять.
      — Спасибо, друг, — отозвался Дурьодхана. — Мамашри, он прав. Чего еще я не знаю о самом себе?
      — Что за день, меня не переставая поучают младшие! — деланно возмутился Шакуни. — Не знаешь — вот и не знал бы дальше, крепче спал бы… Так нет же! Ладно. В первый раз Гандхари разрешилась раньше срока. Намного раньше. Это даже еще не было дитя. Кусок плоти — и все. Но сестра очень горевала. И когда зачала вновь, отчаянно боялась потерять и тебя тоже. Может быть поэтому ты задержался в ее утробе дольше, чем положено.
      — Но не на два же года?
      — Нет. На месяц.
      — На… сколько?! Разве так бывает? — принц оглянулся на Карну, словно ища у друга поддержки.
      — Месяц ровно, — повторил Шакуни. — Гандхари уже боялась, что ты вовсе не родишься, эти безмозглые бабы совсем ее запугали… Когда зашла речь о… твоей жизни, ублюдок Видура приволок главную повитуху и велел ей говорить перед царем. Бхутова баба поклялась всеми Матерями Небесными, что на таком сроке младенцы рождаются зелеными и сморщенными, и тут же мрут. Ее мысли были лишь о том, как сделать, чтоб не умерла царица. А тут вдруг чудесным образом благополучные роды, и ты — здоровый, как бык Шивы, и прекрасный, как Шри Рама. Она сказала, что если бы не знала точно, то и не подумала бы, что тебя переносили, словно… — Шакуни осекся.
      — Словно для той породы демонов, к которой я принадлежу, вызревать в материнском чреве десять месяцев так же обычно, как для людей — девять? — Дурьодхана сделал большой глоток из чаши, чудом не поперхнувшись. — Десять месяцев. Кошачьи глаза. Буря, потоп и землетрясение… — перечислил он спокойным и каким-то очень взрослым тоном, внезапно напомнившим Карне Адиратху, сообщающего махараджу об очередных происках Панчала. — А ведь дядю Видуру и Деда можно понять. Боги, ответьте мне, кто я?! Чья душа во мне воплотилась?! Я демон или нет?!
      — Митр, не говори глупостей! — испугался Карна. Пожалуй, хмельного другу было уже достаточно — в глазах принца появился какой-то нездоровый блеск, да и румянец, проступивший на скулах, тоже выглядел подозрительно. — Мало ли что на свете бывает… А даже если и… Что с того? Гандхарадж прав. Праведный царь Бали тоже был демоном, а земля процветала под его властью!
      — А под моей, не иначе, придет в упадок в запустение… Мои подданные сопьются и развратятся, ложь поставит себя выше правды, сильные станут считать, что им все можно, а богатые — что купят рай, дав взятку Богам! И наступит Кали-юга! — нехорошо усмехнулся Дурьодхана и жадно осушил кубок, залпом, запрокидывая голову и не обращая внимания на ручейки сомы, выплеснувшейся на его лицо и грудь. Опустевшая чаша покатилась по полу. Сын махараджа чуть покачнулся. Упасть он мог лишь на подушки, удариться ему на постели было негде, но об этом Карна подумать не успел. Руки сами подхватили, обняли бессильно обмякшее тело.
      — Митр! Дурьодхана! — в ужасе выдохнул сын Адиратхи. Потому что это не было опьянением. — Ты слышишь меня? Друг, очнись, ответь мне!
      Дурьодхана не отвечал. Сознание покинуло его.

* * *

      Больше всего это место напоминало широкий дворцовый коридор, только какой-то странный. Удивляло полное отсутствие дверей и окон. Своды уходили куда-то вверх, теряясь в светящемся тумане. Возможно, за этим туманом какие-то окна и располагались, потому что освещен коридор все-таки был, и довольно неплохо, хотя свет казался каким-то неестественным — туман под потолком словно бы светился сам по себе. До самого конца коридора шли два ряда изящных колонн, поддерживавших невидимую кровлю. В стенных нишах стояли белые статуи.
      Принцу вдруг подумалось, что создавшие их скульпторы не были уроженцами Бхараты: вид у изваяний был какой-то необычный, да и одежда явно чужеземная. Если платья и покрывала женских статуй еще могли сойти за что-то привычное, то одеяния воинов являли собой нечто полностью противоположное обычаям Бхараты — ткань драпировала торс, оставляя открытыми ноги до бедер. Не сказать, что некрасиво, но местные благочестивцы дружно попадали бы замертво при виде подобной адхармы…
      Хотя, если подумать — то что тут, собственно, такого? Этак можно обозвать непристойными мурти Шивы, облаченного в тигровую шкуру. Ведь одежда этих чужеземных кшатриев прикрывает их точно так же, как тигровая шкура — Махадэва. Дурьодхана смутно припомнил рассказы учителей — кажется, наставник Крипа как-то упоминал, что подобным образом одеваются яваны, живущие далеко к западу. Однажды оттуда приходил странник. Его с почетом приняли во дворце. Он играл на диковинного вида вИне, которую называл кифарой, и пел царю и принцам итихасы о великой войне, не так давно завершившейся в тех дальних землях. У гостя были почти белые волосы и серые глаза, но одет он был так, как принято в Бхарате…
      Принц вновь огляделся, обратив внимание на пространство между выемками для статуй… Оно было сплошь расписано фресками! Каждая из них, обрамленная сложным орнаментом, помещалась как раз между парой изваяний. На торце за спиной, где логично было бы предположить вход, красовалось вместо него изумительное изображение то ли военного совета, то ли… Да, в шатре, перед советом военачальников, ожесточенно спорили два воина. Фреска была словно живая, казалось, можно шагнуть — и оказаться там. И это хотелось сделать. Потому что воинами были Ашваттхама и Карна. Взрослые. В доспехах и регалиях. Готовые вцепиться друг другу в горло. Лица были искажены яростью так, что Дурьодхана признал Ашваттхаму лишь по сверкающей звезде во лбу, а Карну — по такой же привычной тилаке, «восходящему солнцу» почитателя бога Сурьи. Никогда не хотелось бы увидеть друзей такими! Но что тут изображено? Картина казалась незаконченной, словно между спорщиками должен был стоять еще кто-то… Кто-то, не дающий им сцепиться… Непонятно, как и вся эта странная галерея, освещенная серебристым туманом под потолком. Ладно. Посмотрим, что тут есть еще.
      Но как он вообще сюда попал? Смутно припоминалось, что они с Карной, Шакуни и Ашваттхамой сидели и пили сому, пытаясь отвлечься от чего-то неприятного. Значит, это все пьяный сон, и надо просто дождаться пробуждения? Для сна галерея выглядела слишком реально. А еще тревожила невозможность проснуться. Дурьодхана остановился, зажмурившись и сжав ладонями виски. Индра Громодержец, он ни у одного соперника на тренировке не вырывал победу так, как сейчас у отказывающейся служить памяти.
      Кажется, сначала был огромный город, мелькнувший на одно мгновенье, странный, необычный, но успевший привести в изумление, ибо воздвигнуть подобное могут только Боги! Он казался отражением в гладком озере, а потом подул ветер, нарисовав на поверхности арку из расходящихся кругов, и принц бестрепетно шагнул в нее, не думая об опасности, увлекаемый неодолимым желанием найти ответ! Голова закружилась, окружающий мир расплылся, словно в воде, и исчез… Но, Махадэв Шива, что же он хотел узнать?!

* * *

      — Такой жар бывает у раненых, если в кровь попадет зараза… Но он же не ранен! Отчего это? — Карна осторожно обтер лицо Дурьодханы мягкой тканью, смоченной в холодной воде. Тот, кажется, даже не почувствовал прикосновения, все так же пребывая то ли в беспамятстве, то ли в тяжелом болезненном сне, от которого друг не умел его пробудить.
      — Душу тоже можно ранить так, что она пожелает покинуть тело, вспомни богиню Сати, — возразил Ашваттхама. — Грудь и руки ему оботри… Эй, там, принесите еще воды, эта уже почти теплая!
      — Но он же не богиня Сати! — возмутился Карна, исполняя сказанное. Кожа принца была горячей, пугающе горячей, словно вместо крови под ней лился кипяток.
      …Почтенный господин Санджив, Царский лекарь, осматривал царского сына очень долго, сжимал запястье, вслушиваясь в биение крови, слушал дыхание и стук сердца, допытывался у них с Ашваттхамой и Шакуни, не тренировался ли Дурьодхана на открытом солнце, не пытался ли совершить тапасью, подвергнув себя истязанию пятью огнями — странная лихорадка, постигшая сына махараджа, поначалу казалась сходной с болезнью, возникающей от перегрева. Явившийся следом господин Анкур, носивший титул «Устраняющего яды», также не обнаружил ничего по своей части. В конце концов оба лекаря развели руками и предположили, что Дурьодхану сглазили, а это уже по части святых брахманов.
      Как на грех, ачарья Дрона уехал и должен был вернуться только завтра. Позвали наставника Крипу. Тот помедитировал над бесчувственным воспитанником и задал совсем уж сбивающий с ног вопрос: не пытались ли некие четверо полоумных олухов совершить обряд из тех, что творят шаманы лесных племен, желая общаться с духами. Понял по изумленным лицам, что — нет, и ушел в храм, посоветовав молиться Махадэву. Ибо душа принца не порвала связь с плотью, но вот где она — знает разве что Шива. Единственное же, что смог посоветовать лекарь Санджив относительно страдающего от горячки тела — по возможности унять жар холодной водой.
      Драгоценные покрывала были безнадежно испорчены, ну да и бхуты с ними. Служанки, надо думать, управились бы лучше, но глупые девицы так горевали, вслух жалея принца, вознамерившегося взойти на Небеса столь юным и прекрасным, и даже не познавшим женской любви! Васушена не выдержал и выставил их вон. Болтовня служанок оскорбляла скромность друга, а терпеть их жалостливые стоны совсем уж не было сил. Нет уж, Карна и Ашваттхама все сделают сами, а для рыданий с лихвой хватало Юютсу. Младших принцев не пустили к брату, но Юютсу прорвался и умолил не выгонять. Карне в голову не приходило, что однажды кто-то будет простираться перед ним, прижимаясь лицом к его стопам, словно перед святым гуру.
      — Да, я виноват… Но я же не хотел! — всхлипывал сын вайшьи. — Ну сказал я Бхиме про этот отравленный кхир! Я же не думал… Карна, это была шутка. Просто… проверить, существует ли что-то, чего этот проглот жрать не станет. А ему, оказывается, хоть яд дай…
      — Шутка?! — в первый миг Карна не поверил ушам. — Очень смешно! Юютсу, ты в своем уме? Шутка! …Пусти мои ноги, тварь зловредная, кто я тебе, Господь Сурья?! Шутка! Ухохотались всем дворцом! Дурьодхану чуть в изгнание не отправили! Шутка! Проверить он решил! Ты песчаник для статуй подсунь Волчебрюху в следующий раз, авось не угрызет…
      — Ну откуда же мне было знать, что он не только рис слопает, а еще и хвастаться пойдет. Мол, какой он могучий, аж яды его не берут. А махарани Кунти услышит… А она сразу побежала жаловаться главному министру… А он и обрадовался…
      — Так… почему же ты прямо в зале не сказал, что просто по-дурацки пошутил?! — яростно выдохнул Карна. --…Не прикасайся ко мне, слабоумный, прибью к бхутам!.. Почему ты позволил обвинять Дурьодхану асуры знают в чем?!
      — Я побоялся. Министр Видура приказал мне… Он сказал, что если я не скажу махараджу все, как он велит, мне отрежут язык за клевету на принца, а потом изгонят в лес вместе с мамой…
      — А то, что ты ему потом сказал — это тебе тоже Видура велел?
      — Нет… Я не знаю, какой меня демон попутал… — Юютсу оставил в покое ноги Карны, подполз к постели, уткнулся лицом в покрывало. — Дурьодхана, брат, прости меня. Я не желал такого… Йодхин, я не хотел, я же люблю тебя, брат! Боец, не покидай нас!
      — Юютсу, хватит выть! Не покинет! — жестко возразил Ашваттхама, сбрасывая на пол скомканную мокрую простыню. — Лучше помоги ложе перестелить. Дурьодхана действительно боец, его трудно победить. Даже Ямарадж не победит его! И уж тем более его не сможет убить твой злой язык!
      — Злой язык? Я сам себе его отрезать готов за свои дурные слова! — Сын служанки схватил безвольную, горячую руку брата, покрывая поцелуями раскрытую ладонь.
      Карна вскинулся было прикрикнуть, чтоб отпустил и не прикасался… и не сделал этого. При воспоминании об отвратительной сцене в Северном крыле Юютсу хотелось пришибить ко всем пишачам, но дурень, по глупости увязший в подлостях взрослых интриганов, плакал так искренне, что его против воли становилось жалко. Почему люди говорят и делают гадости, сами не ведая зачем? Зависть? Да чему вообще позавидовал этот недоумок?

      …Они сидят над лотосным прудом, время от времени кидая камешки, возмущающие гладкую поверхность. На что-то еще нет ни сил, ни желания — тренировка оказалась тяжелой, словно ачарья Дрона задался нынче целью выжать из учеников все соки.
      — Устал, митр? — с улыбкой спрашивает Васушена. — Ты можешь лечь и положить голову мне на колени. Поспишь, а я буду оберегать твой сон.
      — А я могу… попросить тебя? — еще камешек в воду, розовый лотос качается на гладкой поверхности, отражаясь в ней, как в зеркале.
      — Ты же знаешь, я для тебя все сделаю.
      — О Боги, Карна! — Дурьодхана поворачивает голову, его голос полон почти мольбы. — Я знаю, так нельзя, это слабость. Но… У меня десять братьев. Я им всем старший брат и будущий царь. А еще во дворце шестьдесят семь принцев и сыновей достойных кшатриев, которых поддерживает мой отец. Они зовут себя Дайртараштрами. И им я тоже старший брат, даже тем, которые на самом деле старше меня, и… тоже почти царь… Карна, умоляю… Хоть один сегодняшний день побудь моим старшим братом!
      Васушена смотрит на него, оторопев от такого беспредельного доверия. Что тут можно сказать?
      — Конечно… братик, — и обнять его, прижимая к себе, как обнимал бы своего младшего брата Шатрунджаю.
      На лице принца счастливая детская улыбка. Сыну махараджа тринадцать лет… Васушене — почти четырнадцать.

       — Карна, скажи ему! — выдавил Юютсу, захлебываясь рыданиями. Толку от него не предвиделось, разве что оплеух надавать, чтоб опомнился. — Скажи ему, что я не хотел! Он услышит тебя. Дурьодхана всегда слышал тебя!
      Если бы, подумал Карна. Тогда, у лотосового пруда, друг все-таки заснул, положив голову на колени «старшего брата», так умилительно-безмятежно! Сейчас… Сын Царского суты возложил бы на себя любую аскезу, попросив у Богов в награду лишь возможность разбудить его!
      — Дурьодхана! — прошептал Карна, склоняясь над принцем и гладя влажные, спутанные волосы. — Йодхин! Боец мой… Я, твой старший брат, велю тебе вернуться! Ты должен слушать старшего брата. Вернись к нам, Боец!

* * *

      Принц не смог бы и под угрозой смертной казни сказать, сколько часов, дней, лет или юг миновало с момента, как он оказался в этом проклятом богами месте, однако успел прийти к выводу, что оно точно принадлежит одному из адских миров. Искусство неведомых живописцев превосходило всякое воображение, мерзостность их ума и душ — тоже. Как определил Дурьодхана, по правую руку стены были расписаны сценами из жизни Бхараты, по левую — повествовали о каких-то иных неведомых народах, причем разных. По одежде он на некоторых фресках отличил яванов. Кто были другие — оставалось неведомо. Сражения, дележ добычи, убийства, пожары и погромы чередовались со сценами плотской любви, наводившими на мысль о мудрости Деда, давшего в юности обет целомудрия.
      Но хуже всего было узнавать на фресках знакомые лица. Эти картины не просто возмущали и причиняли боль, они выворачивали душу наизнанку. А уж мысль, что вся эта дрянь может оказаться пророчествами, и вовсе вызывала желание вцепиться в волосы и завыть раненым зверем. Но… Если это пророчество, сбыться оно не должно. А для этого нужно отсюда выбраться. Его ждут. Он должен, он обязан вернуться! Если только здесь и впрямь не ад, откуда может выпустить только Яма по искуплении грехов. Но благой Махадэв, что надо было совершить в прошлой жизни, чтобы обрести такое вот…
      Дурьодхана тряхнул головой — нет, надо надеяться, что это все-таки не посмертие, — и поднял взгляд на очередную картину. На поле боя громоздилась гора обезображенных трупов, в черты которых он ради своего душевного спокойствия предпочел не вглядываться. На вершине этой горы синекожий демон в высокой золотой короне (и только в ней) творил неслыханную адхарму с изрядно повзрослевшим братом Арджуной. Судя по лицу Арджуны, адхарма приводила его в восторг, а о демоне и говорить нечего. Но выглядело ужасно. Вообще художники, расписывавшие правую сторону, братца явно за что-то ненавидели. Он представал очень часто, и все сцены, как на подбор, были гнусны. Особенно ударили по сердцу две: на одной двоюродный брат стрелял в Деда, прикрывшись женщиной в воинских доспехах, а на другой — в безоружного кшатрия, пытающегося высвободить застрявшее колесо своей колесницы. Дурьодхана аж задохнулся на миг — расстрелянный воин был очень похож на Карну…
      Временами казалось, что сюжеты на разных сторонах словно бы отражают друг друга. На фреске справа пылала взятая врагами крепость, а на переднем плане Арджуна убивал женщину на пороге горящего дома. А напротив? Так и есть. На картине слева юноша — на вид возраста Гандхараджа — вонзал нож в сердце светловолосой дэви… еще и беременной. Дурьодхана поборол желание обернулся и вновь вглядеться в жертву Арджуны, вдруг она тоже… Нет, лучше и не думать. Ведь не может же вся эта мерзость быть правдой! Конечно, Арджуна — тот еще самовлюбленный дуралей, но быть изображенным вот так он точно не заслуживал! Впрочем, главный виновник происходящего был очевиден: гнусно усмехающийся синий подстрекатель присутствовал почти на всех фресках. На некоторых он даже сидел сутой на колеснице брата.
      Хотя те, где не присутствовал, бывали зачастую не лучше. Хотя бы та, где были лесная поляна и костер, и наставник Дрона с каким-то жутким взглядом, устремленным на темнокожего парня, заносящего нож над собственной рукой… И опять Арджуна — за плечом учителя. С таким диким выражением радостного ракшаса-людоеда на лице, что Синий был бы уже излишен.
      Дурьодхана поспешил перевести взгляд дальше и тут же пожалел об этом. В зале, лишь обстановкой напоминавшей сабху царского дворца Хастинапура, мужчина, в котором принц с большим трудом признал состаренного годами и излишествами брата Духшасану, пытался размотать сари какой-то толстой и на диво некрасивой девицы. Девица упиралась и, судя по разинутому рту, орала на всю сабху. А может, изрыгала проклятия. Дело Духшасаны выглядело откровенно проигранным. Толпа кшатриев, видом больше смахивавших на ораву пьяных дикарей-дасью, с жадностью взирала на эту позорную сцену. В двух фигурах Дурьодхана удивленно признал себя и Карну — едва прикрытые остатками сброшенной одежды, они следили за разматывающимся сари с видом мародеров, дожидающихся своей очереди. Над всем этим нависала синяя физиономия все того же несносного демона. Судя по выражению физиономии, зрелище приводило Синего в не меньший экстаз, чем адхарма — братца Арджуну. Сын Дхритараштры издал злой обессиленный стон и отвернулся.

* * *

      — Что там, Четана?
      — Новостей никаких, Владыка, — поклонился Четана, возничий и давний слуга сенапати Бхишмы.
      — А что делает Крипачарья?
      — Достойнейший Крипа совершает жертвоприношение, Владыка.
      — И какой толк от его жертвоприношений?
      — Прошу прощения… никакого, мой господин.
      — Что он говорит о причине случившегося?
      — Он в недоумении, господин.
      Деваврата медленно кивнул.
      Никаких новостей. Никакого толку. И даже причина несчастья непонятна до сих пор. К прочим брахманам, кормившимся из царских рук, можно было даже и не обращаться — где им, если сам многоученый, обильный духовными подвигами Крипа в недоумении. И даже Боги молчат.
      Как доложил Четана, пару часов назад покои принца посетила царственная чета, но махарани быстро увели на женскую половину, не позволив ей даже прикоснуться к сыну. Господин Санджив опасался, что если не зараза или проклятье, то горе матери может погубить дитя, носимое царицей во чреве. Повитухи сходились на том, что на этот раз должна родиться дочь. Гандхари радовалась этому, — после десяти-то сыновей! — и не только она. Как-то, выйдя вечером в сад, Владыка застал «Дайртараштров» за беседой. Повитухи как раз сообщили, что беременность царицы протекает как нельзя лучше, и Дурьодхана с удовольствием предвкушал, как одиннадцать… нет, семьдесят восемь — кажется, он и Карну записал в это число, — братьев будут оберегать и лелеять маленькую принцессу! В его улыбке была вся нежность мира. Бхишме пришлось жестко одернуть себя, напомнив, что это ничего не значит, ведь и царь демонов Равана любил свою сестру Шурпанакху…
      За окном стемнело, но ничего не изменилось, разве что во дворец возвратился Гандхарадж Шакуни, утащенный Адиратхой выяснять благонадежность достойного брахмана, приготовившего злосчастную сому. Брахман оказался действительно достойным, а сома — не вреднее, чем она обычно бывает. Перепуганный визитом Царского суты до полусмерти, праведный муж явно не врал, когда клялся, что даже не ведал, кому предназначается напиток. К тому же больше никому из пивших плохо не стало, а чаши принес Карна с дворцовой кухни, и никто до последнего мига не знал, кому какая достанется. Не Шакуни же, в самом деле, отравил собственного племянника?
      Нет, если яд и был, то в не в чаше. Слово тоже может быть отравлено, как клинок убийцы, не соблюдающего дхармы воина. Владыка вдруг подумал, что Дхритараштра вовеки не простит ему сказанного сегодня в сабхе. И будет прав. Потому что если вдруг… то он, Деваврата Бхишма, себе их тоже не простит ни в этой жизни, ни в следующей. Старый военачальник встал и решительно направился в Северное крыло.
      Перед опочивальней прямо на полу устроились человек пятнадцать «Дайртараштров», а у самой двери, словно караульный, сидел заплаканный Духшасана.
      — Что вы тут делаете? — спросил сенапати внука, хотя было, в общем-то, ясно. Странно что все не сбежались. Видимо, оценили вместимость коридора и прислали выборных.
      — Они меня не пустили, дедушка! — по-детски пожаловался второй принц. — Карна, Ашваттхама и Гандхарадж. Лекарь Санджив сказал… — Мальчик всхлипнул.
      «…что надо поберечь следующего принца-наследника от возможной заразы или порчи», — мысленно заключил Бхишма и толкнул дверь.
      Лунный свет и несколько ламп скудно освещали опочивальню. Васушена сидел у изголовья, неотрывно глядя на друга. На Бхишму он взглянул так, словно собрался прикрывать принца собой. Ашваттхама замер в позе лотоса под окном, держа в руках небольшой шивалингам. Шакуни рядом с лекарем Сандживом… Три взгляда, как три стрелы. Два недоумевающих, третий — ненавидящий. Не мальчишеская злость — тяжелая ненависть мужчины. Что же, Щит Хастинапура, тебе не привыкать наживать врагов. Царь Гандхары — не самый опасный среди них. Есть вещи похуже его гнева.
      Дхритараштра был прав, обреченно подумал Бхишма. Пророчества, знамения… Надо было плевать на них и жить. А один старый дурак вместо этого годами искал демона в собственном внуке. Может ли демон умереть, не исполнив то, для чего был воплощен? Не быть убитым или принесенным в жертву во избежание грядущих несчастий, а… вот так? Едва перешагнув безгрешный возраст, не совершив в своей жизни ничего дурного — не принимать же в самом деле всерьез бредни Кунти про калакут!
      — Нельзя ли полюбопытствовать, что вам тут угодно, Владыка? — нарушил тишину Шакуни. В его голосе звучало ледяное, до оскорбительности вежливое удивление.
      — Он мой внук, — тяжело уронил Деваврата, присаживаясь на постель. Дурьодхана казался спящим, но, судя по осунувшемуся, устало-измученному лицу, видения этого странного сна терзали его душу, словно картины ада.
      — В самом деле? — приподнял бровь гандхарец. — А я думал — он ваш враг, которого вы замыслили убить. Не сейчас, конечно. Лет через десять. Как подрастет. Чтоб не так позорно смотрелось. А впрочем… — в голосе царя Гандхары мелькнула злая насмешка. — Не кичитесь неуязвимостью, Владыка, сладить можно и с бессмертным. Сообразить только — как…
      Тон не оставлял сомнений в том, что как только Шакуни Саубала сообразит — как, Хастинапуру понадобится новый военачальник. Право, ярость младшего брата царицы наделила его немыслимой наглостью! Бхишма уже открыл рот для гневного ответа, но сказать ничего не успел.
      — Гандхарадж! Не надо, не сейчас! — с отчаяньем в голосе перебил Карна. — Дурьодхана! Митр… Боец, очнись! Господин Санджив, взгляните скорее! Ему лучше или хуже?

* * *

      …В конце коридора обнаружился поворот, выводивший в небольшой квадратный зал с пустым круглым бассейном посередине, а Дурьодхана понял, что почти выдохся. Напротив бассейна прямо-таки напрашивалась дверь, но ее опять не было. Хотя с другой стороны зала виднелась арка. Галерея, будь она неладна, продолжалась. Побуждение присесть на высокий бортик бассейна и отдохнуть сын махараджа предпочел отвергнуть, побоявшись не встать и просидеть тут до пришествия Калки. Если, конечно, Калки даст себе труд сюда заглянуть… Двери в зале не было точно, оставалось обыскать вторую часть галереи, уповая, что выход обнаружится там.
      Второй коридор ничем не отличался от первого. Опять справа была Бхарата, слева — неведомые земли, причем что на одно, что на другое глаза бы не глядели. Дурьодхана поймал себя на том, что чаще рассматривает левую сторону — смотреть на изуродованную Бхарату уже не хватало сил. Слева тоже были картины и погромов, и разврата, и сражений, странных и очень жестоких. Воины, облаченные в единообразные одежды, скрывавшие все тело и позволявшие безошибочно различить враждующие стороны, пронзали противника невиданными тонкими мечами и обращали против него божественное оружие, исходящее огнем и дымом и рвавшее врага на куски. Несмотря на это, левая сторона обладала несомненным преимуществом — тут не было Синего, от одного вида которого принца уже начинало трясти, а прочих участников событий он хотя бы не знал.
      А еще на здешних фресках, если только действие не происходило в помещении, присутствовала одна очень странная деталь. Лошадь. Неимоверной красоты вороной конь, рядом с которым Уччайхшравас Бхагавана Индры показался бы невзрачным. Оседланный на чужеземный манер, но без всадника. Помещенный всегда на переднем плане, казалось, он идет вслед за принцем мимо битв и горящих городов… Это было бредом, но взгляд, брошенный на соседние картины, заставлял убеждаться, что там коня нет. Однако, стоило подойти вплотную — и вот он. Словно ждет…
      Подумав, принц решительно направился к очередной фреске. На ней, вопреки обыкновению, никаких ужасов не было: просто ночной морской берег. До самого горизонта простирались темно-зеленые волны, играющие бликами под светом большой круглой луны. Была видна часть берега со склоненными деревьями. И башня, словно вырастающая из моря. Яркая зеленая звезда над нею. И конь. Величественно и красиво, отдохновение для взора и души.
      Дурьодхана шагнул ближе и, повинуясь порыву, дотронулся до изображения. Это было совершенно немыслимо, но пальцы вдруг ощутили прохладную шелковистую шерсть. Принц отдернул руку. Что это? Долгожданный выход? Или… Наоборот? Сын Дхритараштры вновь протянул руку и погладил рисунок, всей ладонью уже ощущая гладкую шкуру живого коня. Конь переступил, изогнул шею. В большом лиловом глазу отразилась зеленая звезда.
      Соленый морской ветер ударил в лицо. Рука хватается за гриву, привычный прыжок. Чужеземное седло оказалось на диво удобным…

0

5

3. СКАЗАНИЕ ОБ ОБРЕТЕНИИ НАСТАВНИКА

Вставайте, граф, уже друзья с мультуками
Коней седлают около крыльца.
Уж горожане радостными звуками,
Готовы в вас приветствовать отца.
Не хмурьте лоб, коль было согрешенье,
То будет время обо всем забыть,
Вставайте, мир ждет вашего решения:
Быть иль не быть, любить иль не любить.

Юрий Визбор

* * *

      Подхватившийся со своих подушек лекарь мигом оказался у постели. Бхишма встал и посторонился, чтобы не мешать.
      — Мне показалось, что жар начал спадать… — дрожащим от тревоги голосом выговорил Васушена. — Но… Стало еще хуже. Ему холодно. Его руки — словно лед на склонах Химавана… Его улыбка — как у узревшего рай, но люди не видят рая при жизни. Почтенный Санджив, что с ним?
      Царский лекарь возился долго, сенапати с трудом поборол желание поторопить его, когда Санджив наконец выпрямился и виновато развел руками.
      — Увы, но я не один из божественных Ашвинов!
      — Говорите толком! — не выдержал Бхишма.
      Шакуни тоже поднялся и стоял рядом.
      — Мне искренне жаль, Владыка, но, сколь я могу судить в меру своих слабых познаний, невинная душа принца почитает благом для себя расстаться с греховным миром, ибо я не вижу материальных причин его состояния. Это не перегрев, и не болотная лихорадка, хотя признаки схожи... Надобно известить махараджа и благочестивую царицу, что принц Дурьодхана вот-вот соизволит взойти на Небо из нашей юдоли скорби.
      — Что?! — выдохнул Карна, склоняясь над другом словно в попытке укрыть собою от всех несчастий. — Не говорите глупостей, господин Санджив, митр не таков, чтобы соизволять подобную чушь! Вернись, Боец, не смей покидать нас, ты слышишь меня, митр?! Или, клянусь, я войду в твой погребальный костер, чтобы во всех будущих воплощениях рождаться твоим братом!
      За дверью раздался приглушенный шум и немудрено — вопль сына суты услышал, наверное, весь дворец. У Девавраты мелькнула мысль, не пора ли дать мальчишке пощечину, избавляя от истерики.
      Неподвижно сидевший у окна Ашваттхама, вздрогнув, отставил в сторону шивалингам и поднялся.
      — Карна! — резко произнес он каким-то странным, словно чужим голосом, ударившим не хуже пощечины. — Иди за мной, я знаю, что надо делать.
      — Я не могу его оставить!
      — Ты хочешь, чтобы он жил?! — рыкнул Ашваттхама не хуже взрослого военачальника. — За мной! И не спорь!
      Глаза юного брахмана казались непроглядно-темными, словно из них смотрела какая-то другая душа, свет луны и блики огня яростно дробились о камень диадемы, бросая вокруг серебряные и алые лучи.
      — Если знаешь, то… Хорошо. Я иду, — кивнул Карна, выпуская руку Дурьодханы.
      — Скорей, колесничий, время дорого! — Ашваттхама ухватил Васушену за руку и бросился вон.
      Шакуни шагнул к ложу и в свою очередь склонился над племянником.
      — Господин Санджив, кликните слуг, раз больше ничего не можете! — распорядился Гандхарадж. — Пусть сменят покрывала. Владыка, не стойте вы столбом, как аскет во исполнение обета! Он весь в поту, его надо обтереть и закутать в сухое, иначе материальной причиной его смерти станет простуда!
      Бхишма, не возразив ни словом и сам дивясь несвойственной ему растерянности, подхватил внука на руки и опустился со своей ношей на подушки, спешно набросанные на полу Юютсу. Сын вайшьи, похоже, выплакался вдоволь и теперь жаждал хоть что-то сделать. Вот только что тут можно сделать?
      — Перестилайте! — коротко распорядился сенапати, тут же забыв о происходящем в покоях. Кажется, ждавшие снаружи мальчишки все-таки вломились, куда их не пускали, и принялись сами, не дожидаясь слуг, помогать с покрывалами.
      Для Владыки войск не было ничего в окружающем мире, кроме мальчика в его объятиях. Рослый и сильный для своего возраста, Дурьодхана сейчас казался Бхишме ребенком, и был не тяжелее ребенка для его рук. Обнять. Укутать сброшенным чадаром. Прижать к себе, согревая вздрагивающее от озноба тело.
      — Держись! Держись, Йодхин, я же знаю, какой ты упрямый! — прошептал Деваврата, касаясь губами лба внука, почти смытого следа тилаки меж бровей.
      Раскаяньем обожгла мысль, что Дурьодхана не чувствует первой и единственной за всю его жизнь дедовской ласки. Когда двое старших внуков садились у ног Девавраты, рука его неизменно ложилась на голову сына Панду. Юдхиштхира, любимец деда — тихий, прилежный, умненький. Даже, пожалуй, себе на уме. Благочестивый, очень благочестивый… пример остальным принцам. Продолжавшим наперекор всему обожать своего Бойца. Уже сейчас готовым служить ему, как их отцы — знамени Хастинапура. Чему удивляться? Ведь зло притягательно, а демоны умеют обольщать сердца! Когда Владыка приходил взглянуть на учебу принцев, похвалу получал кто угодно, но старший сын Дхритараштры — скупо, неохотно и лишь в тех случаях, когда было совсем уж не к чему придраться. Малейшая ошибка — и принц слышал лишь нотацию о своем вечном неистребимом несовершенстве. Старый идиот, ощутил себя почти победителем, увидев однажды, как вспыхивает зеленый отблеск в золотисто-карих глазах, а недоуменная обида перегорает в ярость! Обрадовался, что заставил демона явить себя… Какая майя затмила твой разум, Великий Бхишма? Как можно было не понимать, что от такого отношения взъярился бы и самый святой из праведников, обильных духовными подвигами?!
      — Прости, мальчик, — прошептал сенапати, отчаянно вглядываясь в лицо внука.
      Свет ламп, золотивший кожу, не мог скрыть пугающей бледности. Деваврата много раз видел такие лица — у раненых, истекших кровью на поле битвы. «Не отдам!» — взвыло что-то внутри. Явись сюда сейчас сам Петлерукий Яма собственной персоной — и как бы дэвам не пришлось искать кого-то другого на освободившийся пост Бога Смерти! — Держись. Только держись, Боец, живи!

* * *

      Галерея осталась позади, подергиваясь туманом, словно нелепый и страшный сон. Ветер бросал в лицо соленые брызги, отмывая тело и душу от следов отвратительного кошмара. Реальностью были море, радостное ржание вороного, далекая башня с зеленой звездой и лунная дорога, ведущая к ней. Нужно добраться туда! Выход в башне, больше ему негде быть.
      — Вперед! Ну? Вперед! — заорал, не выдержав, Дурьодхана, вылетая из полуночи в сияющий яркий полдень. Башня пропала из виду, а земля провалилась куда-то вниз. Вместо играющих бликами волн легкие облака стелились под копыта коня, но принц даже не удивился — ведь это правильно, так и должно быть. И эта сумасшедшая скачка, и ветер в лицо, и звук конха где-то там, вдалеке…
      — Ин намээ Ундэ! — раздался впереди ликующий крик.
      Кисея облаков раздернулась — и он увидел их, четверых всадников на буланых конях.
      — Ин намээ Ундэ! — подхватили голоса остальных клич предводителя.
      — Ин… намээ… — почти беззвучно выдохнул принц. Хотя получилось, кажется, привычное «Ом намах»…
      Понукать коня не пришлось — вороной рвался за Небесными Охотниками, легко посрамляя всех скакунов, виденных принцем до нынешнего дня.
      …И в зеленых глазах печали, и в цветах, что всегда молчали…
      Ветер, полет и песня пьянили, словно хороший бханг. Вороной догнал четверых всадников и понесся рядом.
      …отражаясь и умирая, не иссякнет волна живая…
      Предводитель вновь подносит к губам конх, сделанный не из раковины, а из рога какого-то зверя…
      — Ин намээ Ундэ! — летит в поднебесье ликующий клич, победно кричит конх, бьется в сознании песня на чужом, но понятном языке. — Лэйе Ундэ! Лэйе Абвение!(1)
      …не иссякнет песня и память, станет месть веками и снами…
      В мире не было ничего, кроме неба, бешеной скачки, пахнущего дождем ветра и — счастья! Невозможного, отчаянного и вряд ли заслуженного, если только в прошлом рождении Дурьодхана не был великим святым, богатым аскетическими подвигами. Принц был бесконечно, бессовестно, дикарски счастлив и впервые за свои четырнадцать лет — свободен, ибо Божья Охота знает лишь один долг — не дать злу и смерти поднять голову на землях Хираньякшетры!
      …извиваясь в узорах листьев, убивая клинком и мыслью…
      Охота мчалась, выбивая из небесной дороги росу, а за их спинами рассыпались сияющие капли дождя и вставали многоцветные радуги. Нет ни печали, ни горечи — только неудержимый бег коней, основа и дыхание жизни мира…
      …отражаясь и умирая, не иссякнет волна живая…
      Дурьодхана знал откуда-то, что люди не могут заметить небесных всадников. Те, смертные, живущие внизу, видят сейчас лишь проливающийся с ясного неба летний дождь, питающий их поля и смывающий все возможное зло, и эти радуги, вспыхивающие в пронизанных солнечными лучами каплях.
      …засыпая и просыпаясь, не остынет и не истает…(2)
      Поля и рощи остались позади, под копытами коней вновь были волны в слепящих бликах, а впереди вырастал силуэт башни с лежащим на ее вершине огненным шаром солнца. Сейчас он достигнет башни и войдет в нее. Кто будет ждать его там? Бхагаван Варуна? Митра, хранитель границ и воинской чести? Сам Махадэв? Или…
      Сын Дхритараштры вдруг удивительно отчетливо представил воина в бело-зеленых яванских одеяниях, почему-то очень похожего на изваяние прадеда Шантану… или самого Дурьодхану, каким он станет лет через пятнадцать-двадцать.
      — Ом намах… Ундаэ! — еле слышно сорвалось с губ принца. Солнце над башней окрасилось немыслимым зеленым цветом. Сейчас…
      — Вернись, Боец! Не смей покидать нас, ты слышишь меня, митр?! — пробился сквозь счастливое безумие отчаянный крик.
      Карна?!
      Боль в голосе друга, такая же огромная и немыслимая, как только что испытанное Дурьодханой счастье, прошла сердце насквозь, словно клинком, заставив покачнуться в седле. Память вернулась, вся целиком, внезапно и резко, словно кто-то сдернул с нее покров.
      Великие Боги! Океан, владение Бхагавана Варуны! Рай для праведных демонов — это что, он и есть?! Это и есть их участь — вечно мчаться в неистовой погоне, обрушивая на землю потоки вод, смывающие зло? Их служение и ни с чем не сравнимое блаженство? Но тогда… Демон или нет, за свои невеликие годы Дурьодхана ничем не заслужил ада, но даже райского посмертия он не может принять сейчас, потому что… Ему нельзя! Отец, мама, братья, друзья, город, овеянный знаменем Слона! Его кровь и жизнь принадлежат им!
      — Что же ты натворил, Шьям? — нелепо упрекнул принц коня, натягивая поводья. Тот вскинулся на дыбы с негодующим ржанием, в чем был совершенно прав. Вороной хотел мчаться к башне и горящему над ее зубчатой вершиной изумрудному солнцу, а силой он никого на себя не усаживал.
      От уносящейся прочь Охоты отделился всадник, помчался навстречу, в считанные мгновенья покрыв расстояние между четверкой и отставшим от отряда чужаком, и схватил вороного под уздцы, как останавливают понесшую лошадь.
      — Остановись! Тебе нельзя в Башню! — услышал Дурьодхана, потрясенно взглянув в… свое собственное лицо. — Войдешь — останешься навечно! — Двойник явно кричал на каком-то своем языке, но принц неведомым образом понимал его так же, как прежде понимал песню. — Волна не остынет, но ты — остынешь! Путь обратно через огонь или воду. Берегись пегой кобылы, не иди с Той!
      Дурьодхана не успел ни о чем спросить, вороной вновь возмущенно вскинулся на свечу и сын Дхритараштры ощутил, что позорно падает…
      «Держись, Боец!» — отдался в ушах голос Деда. — «Живи!»

* * *

      Царский дворец Хастинапура был погружен в тревожное ожидающее молчание, но никто не спал. Матушка то ли медитировала, то ли размышляла о чем-то своем, перебирая четки из рудракши, братья занимались кто чем, но Юдхиштхира видел, что им не по себе. Безмятежен был один Бхима, и счастье его должно было продлиться еще долго — пока не закончится горка ладду на блюде. Да будут ладду, и перемри хоть весь Хастинапур…
      От служанок махарани удалось узнать, что царица все-таки заснула под действием успокаивающего напитка. Признаться, Юдхиштхире было жаль тетку. Махарани встретила их как родичей и относилась по-доброму… сначала. Пока мама ясно не показала, чего добивается.
      И Дурьодхана… его тоже было жаль. Старших принцев трудно было назвать друзьями, но Юдхиштхира полагал, что вполне мог бы ладить со своим решительным, энергичным родственником, не мешай этому Бхимасена, которого, положа руку на сердце, драть бы кнутом за некоторые его шуточки, и Арджуна со своей вечной жаждой быть в центре всеобщего внимания. И мама, на каждый упрек тети умиленно вздыхавшая: «Ну что ты, Гандхари, разве они со зла, они же дети!»
      А вчерашняя выдумка с кхиром была и вовсе ужасна. Признаться, Юдхиштхира не понимал, зачем мама и министр Видура устроили этот дикий скандал. Понятно же, что никто не изгонит наследного принца по такой нелепой причине, а что Дурьодхана даже и без официального обряда уже готовый наследный принц, ясно даже павлинам в саду.
      А уж когда его угораздило заболеть… Можно б хуже, да не придумаешь!
      Внезапная непонятная болезнь Дурьодханы была как гром среди ясного неба. Слуги ничего не знали и несли невероятную чушь — мол, несправедливость обвинения настолько поразила принца, что он слег от душевного потрясения… Насколько Юдхиштхира успел узнать двоюродного брата, Боец скорее устроил бы потрясение им. И душевное, и телесное. Собственно, потому они с братьями и сидели не в своих покоях в Северном крыле, а на женской половине у матери, когда служанка принесла новость. Впадать от обиды в горячку, словно чувствительная дэви, было категорически не в духе Дурьодханы.
      Старший сын махараджа Панду уже извелся душой и разумом, но так и не смог придумать, как задать матери больше всего занимавший его сейчас вопрос. Согласитесь, не подобает любящему и почтительному сыну говорить маме нечто вроде: «Матушка, это не ты ли, часом, навела порчу на наследника престола? И что мы станем делать, когда тем же вопросом зададутся сперва все обитатели дворца, включая Царского суту, а после — граждане Хастинапура?».
      Дверь приоткрылась и в покои, словно спасаясь от преследования, проскользнул Юютсу. Сын служанки бросил панический взгляд по сторонам и упал на колени, сложив ладони перед грудью.
      — Накула! Сахадева! — взмолился он. — Я пришел просить вас… Пожалуйста, идите сейчас со мной, я…
      — Юютсу, что случилось? — участливо осведомился Юдхиштхира, догадываясь, о чем пойдет речь. Неужто Бойцу настолько плохо? Мысль, что он может умереть, вообще не укладывалась в голове. В нем же столько силы и жизни!
      — Разве вы не знаете? Мой брат Дурьодхана… — Юютсу умоляюще взглянул на старшего Пандаву, — лучший из рода Куру, справедливый душою, красотой подобный священному лотосу… Он увядает, словно сорванный лотос, брошенный в пыли! Царский лекарь не знает, что делать, молитвы наставника Крипы не помогают, но отцы Накулы и Сахадэвы — божественные Ашвины! Быть может, они сумеют возвратить Дурьодхану к жизни! Махарани Кунти, я припадаю к вашим стопам, благословите своих сыновей сделать это!
      — Погоди, — растерялся от такого напора Накула. — Юютсу, но что мы сделаем? Сами-то мы не Ашвины.
      — Юютсу, о чем ты, им всего по тринадцать лет! — согласился с братом Юдхиштхира. — Они ничего не умеют. Кого они могут вылечить? Впрочем… Воззвать к божественным Ашвинам нам ничто не мешает. Можно провести пуджу…
      — Остановись, сын! — непреклонно отрезала матушка. — Твое доброе сердце делает тебе честь, но Накула с Сахадэвой никуда не пойдут, и пуджи тоже не будет. Смерть принца Дурьодханы — воля Богов! Мы не должны противиться ей.
      — Но почему, мама? Так ведь будет лучше и для нас? — вновь попытался воззвать к здравому смыслу Юдхиштхира. Услышат Ашвины или нет, но во дворце точно услышат, что благочестивые Партхи молились за своего двоюродного брата! И тогда, возможно, родные и названые сыновья дяди Дхритараштры не закопают их при первой же возможности под любимым деревом манго, чтоб лучше плодоносило…
      — Он был преградой для моего праведного сына, — возразила мать. — Ему не хватило благочестия признать превосходство Юдхиштхиры и почтительно отступить с его пути, как некогда Великий Бхишма уступил трон своему младшему брату Вичитравирье, отцу махараджа Дхритараштры и моего супруга. И вы видите — воля Богов сокрушила упрямого Дурьодхану, как некогда сокрушила демона Вритру. Я предвидела, что так будет.
      — Мама, так это ты его сглазила? — удивленно спросил Бхима и задумчиво забросил в рот очередной шарик ладду.
      — Не говори глупостей, сын! — возмутилась махарани Кунти. — Юдхиштхире суждено править. Все было решено свыше, в тот день, когда моего мужа посетил величайший из подвижников. Он объявил моему супругу, праведному махараджу Панду, что мы избраны! По его велению мне надлежало воспользоваться мантрой, полученной некогда от святого Дурвасы, дабы породить сыновей от четверых богов. И одним из них был должен стать Царь, рожденный от Дхармы, Закона, нерушимого, как каменная скрижаль, как письмена на скале!
      Юдхиштхира грустно вздохнул. Торжественную, как итихаса или гимн, речь матери он знал наизусть. Про письмена Закона на нерушимой скале он слышал с тех пор, как вырос достаточно, чтоб понимать человеческие слова.
      — И он, нареченный Дхармараджем, должен надеть корону и принять власть над всей Бхаратой, дабы дхарма, закон и праведность восторжествовали…
      Старший сын Кунти прикрыл глаза и придал лицу благочестивое выражение медитирующего подвижника. Опыт подсказывал, что пересиживать вдохновенные речи матушки лучше именно так. Можно даже подумать о чем-то своем…
      Говорить что-то было бесполезно.

* * *

      После полета над Хираньякшетрой проклятая галерея была — как глубины царства Ямы после Обители богов. Дурьодхана открыл глаза и встретился взглядом с юным кшатрием, держащим вороного под уздцы. Фреска. Берег, башня и конь… И воин.
      Как и остальные кшатрии на фресках, юноша был сейчас облачен в скрывавшие все тело черно-белые одеяния. На поясе висел уже знакомый узкий меч и чехлы для огненного оружия. Все было чужим и незнакомым… кроме его лица. Черно-белая лента, стягивавшая волосы парня, слетела и лежала, зацепившись за наплечное украшение, ветер трепал длинные каштановые локоны, такие же, как у самого Дурьодханы. Принц не единожды видел себя в воде и в бронзовом зеркале, и сейчас ему казалось, что он вновь смотрит на свое отражение. Хотя… нет. Кшатрий на фреске не был его точной копией. Сейчас Дурьодхана это видел. Лицо более узкое. И светлее, без золотого загара, покрывающего кожу принца. И глаза. Глаза были другими. Серыми.
      А фрески, оказывается, могут меняться сами собой, надо запомнить. А что если… Дурьодхана поднял руку и положил ладонь на кисть двойника. На секунду принцу показалось, что он ощутил мимолетное прикосновение к прохладной человеческой руке, как прежде ощущал коня. А потом…

      …Темно-серое предгрозовое небо, ослепительный свет невидимого солнца. Снова бешеный полет навстречу радуге, но сейчас в нем нет счастья, лишь ожидание избавления от отчаяния. Радуга — врата в жилище праведных душ. Пустят ли туда самоубийцу? Какая разница…
      Конь перескакивает иссохший ручей, замирает на краю извилистой трещины и вновь несется в лиловые от полевника холмы. Мимо одинокого дерева, мимо большого белого камня с черной отметиной.
      Можно ли жить, когда сердце разорвано надвое? Когда выбора нет, ибо что ни выбери — ты предатель? Когда с одной стороны — родители, сестры, младшие братья… А с другой — вот эти холмы, и река, и крепость, стерегущая границу, и улыбчивые лица горожан, верящих… нет, знающих, что война никогда не придет к их порогу. И печальная светловолосая махарани в далеком столичном дворце, отчаявшаяся спасти своего окруженного заговорщиками слабого супруга… С одной стороны — род, с другой… родина!
      Прыжок через очередное пересохшее русло — и вражеский свинец положит предел всему. Он умрет на поле боя, не сделав выбора, который невозможно сделать!
      Выстрел. Откуда?
      Он падает… Но боли нет? Нет, не он, падает конь, а боль приходит потом — с ударом с размаха о твердую, пересохшую землю. Дыхание обрывается, в глазах темнеет. Кажется, нога придавлена…
      Из-за белого камня спешат солдаты. Свои… Так это они? Создатель, зачем, кто вас просил?!
      Стройный черноволосый военачальник с глазами синими, как предвечернее небо, стоит над убитым конем, протягивая руку оглушенному падением всаднику.
      — В следующий раз как соберетесь кончать с жизнью — скажите мне! Я отправлю вас туда, где от вашей трусости будет польза! — На точеном лице — бешеная ярость, смешанная с таким же лютым презрением. Будь оно способно убить, сын царя мятежной провинции обрел бы желаемое уже сейчас…
      Отблеск багряно-золотого пламени смывает чужое воспоминание…
      …Комната, обставленная необычно, но красиво и изысканно. Причудливый очаг у стены. Багряные сполохи отражаются в прозрачном окне, сияет алым кубок в руке Владыки войск страны с самым благородным из возможных имен — Родная Земля, Сва-Бхуми (12).
Тот, кого называют Познавшим Ветер, усмирителем врагов, сидит в кресле в позе лалитасана, словно сам Махадэв, опустив руку на ви’ну… Хотя — нет. Рудра-вина Шивы не такая. А таких кубков нет, наверное, и во дворцах Богов. И таких окон тоже.
      — Жизнь одна, Джастин, и ее нужно прожить до конца. — Синеглазый Властитель войск смотрит на того, кого удержал на грани, заставив выбрать жизнь. — Зачем обрывать ее самому, если это с величайшей радостью сделают другие? Избавлять их от трудов — согласись, это глупо!
      Конечно! Юный кшатрий, сидящий прямо на ковре у очага с таким же кубком в руке, и сам теперь понимает, что глупо. А главное — бесполезно. Отдавать жизнь надо так, чтобы враг потом долго об этом вспоминал.
      — А причины, или то, что может ими показаться… — Царь страны гранатовых рощ, на чьем знамени — ворон, летящий против ветра, ставит кубок на подлокотник, берет свою странную ви’ну, перебирает пальцами струны. Они мелодично отзываются. — Бывает так, что на тебя ополчится само мироздание. Не потому, что ты виновен или плох, и не потому, что ненавидят лично тебя. Просто мир устроен так, что тебе не жить, как ты того хочешь. Это плохо, страшно, несправедливо, но это не повод не жить вообще. Не повод ненавидеть всех, кому не больно. Не повод заползти под корягу и ждать, когда за тобой придут. И уж тем более не повод не быть собой! Мироздание — это еще не мир, а предсказание — не судьба! То, что пытается нами играть, может отправляться хоть в Закат! Мы принадлежим не ему. Мы сами из себя создаем смысл нашей жизни, как жемчужницы создают перламутр. Из боли, из раны, из занозы рождается неплохой жемчуг, и он принадлежит нам, а не тому, что ранило нас (3). Пей!
      Рубиновый напиток играет бликами в изумительном кубке, словно выточенном из прозрачного льда… Терпкий летний вкус на губах…
      Диковатый напев рвется, как ветер над морем…

      Волны…
      Правда стали, ложь зеркал
      Волны…
      Одиночества оскал
      Волны…
      Четверых Один призвал
      Волны…

      — Спасибо, брат! — вслух произнес Дурьодхана, отнимая руку от стены. Слово прозвучало естественно и правильно. Принц не чувствовал сероглазого кшатрия собой, своим иным воплощением, а вот родичем — да. Может, это и был тот, кого мама не доносила во чреве в первый раз, и не получившая тела душа ушла к другому народу? — Твой гуру был мудр. Я запомню его слова, ведь я понимаю теперь — ради них я и оказался здесь. Я хотел бы, чтобы твой Наставник учил и меня тоже.
      Он еще раз взглянул в лицо, так похожее на его собственное, отступил и огляделся. Путь обратно через огонь или воду… Вот как это понимать?
      Впрочем, если в некоторые фрески можно войти, а то и верхом въехать, то надо думать, эта здесь не одна такая. Проще был совет не идти с «Той». Не идти — значит, не пойдем. Кем станешь, позволив «Той» себя увести, неведомый родич словами не объяснил, но вспыхнувший в голове образ более всего подходил понятию «брахмаракшас». Перевоплотиться настолько неблагоприятно Дурьодхана не хотел. Он вообще предпочел бы погодить с перевоплощением подольше. А кстати, где эта самая «Та»?

* * *

      — Камень… нужна отполированная каменная плита… И я знаю, где такая есть… — к счастью, от яркого лунного сияния в саду было достаточно светло.
      — Ашваттхама…
      — Воду, вино, молоко… взял?
      — Взял.
      Когда они стремглав выскочили из опочивальни, Карна не стал ни о чем спрашивать, просто повиновался без рассуждений, как на поле боя — Ашваттхама выглядел так, словно его ведут боги. А кроме того, будучи брахманом, сын Наставника прекрасно знал, что может понадобиться для молитвы. Единственное, чему Карна молча, лишь взглядом, удивился — это тому, что целью их спешного бега был не большой шивалингам в саду, где обычно молились царица и ее свита.
      Гладкая четырехугольная каменная плита лежала под деревьями недалеко от лотосового пруда. Появилась она тут с появлением во дворце ачарьи Дроны. Зачем камень понадобился Ачарье — не ведал никто, но, видимо, для каких-то обрядов, о которых Дрона никому не рассказывал. Его можно было использовать как стол, и однажды они с Шакуни попробовали сыграть тут в кости. Дрона разогнал игроков палкой, ругаясь при этом на чем свет. Таких упоительных выражений Васушена даже в конюшне не слыхивал. Но при этом даже Ашваттхаме не удалось выведать, на кой-отполированная каменюка сдалась его отцу. Дрона неизменно отговаривался тайной, которую откроет лишь сыну… когда-нибудь, когда дождется от него внуков.
      — Лей! — скомандовал Ашваттхама, кивнув на отполированную поверхность.
      Вода, вино и молоко залили каменное зеркало. Сын Дроны упал на колени, положил на камень ладони и замер. Медитирует? Молится? А ему-то, Карне, что делать? Он отпихнул подальше пустые кувшины и отшатнулся, тихо выругавшись — из зарослей, куда укатился сосуд из-под вина, с негодующим мявом выметнулась рыже-полосатая кошка царицы Гандхари. Вскочив на плиту, рыжая тварь пронеслась по ней так стремительно, что Ашваттахама вздрогнул, распахнул глаза и вскочил. Исчезнуть среди цветущих кустов беглянка не успела — юный брахман поймал ее за шкирку и безжалостно швырнул в лотосовый пруд.
      — Ты спятил? — возмутился Карна. — Ты что творишь?
      — Что надо, — кратко отозвался Ашваттхама, выуживая животное и водружая на алтарь.
      «Если окажется, что из-за него я напрасно бросил Дурьодхану в такой тяжкий миг, я удавлю этого недоделанного колдуна, и плевать, что убивать брахмана — тяжкий грех», — подумал Васушена. Он мог быть сейчас с другом, целовать его лоб и щеки, гладить волосы, согревать его руки в своих ладонях… А вместо этого…
      Кошка с совсем уж негодующим видом отряхнулась, обдав брызгами камень и обоих «жрецов», и дунула прочь.
      — Хорошо, — кивнул Ашваттхама. Подумав, зачерпнул еще воды из пруда, где выкупал кошку, и плеснул на камень. — А то пришлось бы ловить ее специально… Делай, как я!
      Карна кивнул, опустился у каменной плиты и положил ладони на нагретую за день солнцем мокрую поверхность.
      — Помогите! — выдохнул Ашваттхама, неотрывно вглядываясь в поверхность камня. Кристалл в его украшении искрился в лунном луче, словно под полуденным солнцем. — Если вы слышите нас. Прошу вас — помогите!
      — Если вы слышите нас… — повторил Карна.
      Если на свете есть боги, которым нравится, когда по их алтарям бегают мокрые кошки — то боги с ними. Все мысли сына Адиратхи были сейчас о Дурьодхане. Лекарь говорил глупости, принц никак не мог «изволить» бросить всех, кто любил его, и свое царство! Нет! Душа друга ожидала помощи, заблудившись среди миров. И если для ее возвращения нужно, чтоб по алтарю потоптался мокрый тигр — притащит он им этого тигра и самолично в пруду выкупает… Да он и жизнь, и кровь свою отдаст… Жизнь и кровь?!
      Выдернув из чехла нож, Карна несколько раз полоснул по руке, почти не ощутив боли. К чему беречь свое тело, если Дурьодхана может вот-вот оставить свое? Красные струйки щедро разлились по гладкому камню. Для чего все-таки Дрона положил его тут? Хотя для чего бы ни положил…
      Поверхность камня вдруг изменилась и стала ясно-прозрачной, как спокойная поверхность пруда, потом замутилась, словно подернувшись туманом. И сквозь этот туман проступали лица… Нет. Лики.
      Невообразимо прекрасный лик воина. Разметавшиеся по плечам волосы цвета солнечных лучей. Зеленые кошачьи глаза, продолговатые, как лепесток лотоса. Его образ явил себя лишь на мгновенье, сменившись другим, как Солнце сменяется Луной при наступлении ночи. Потому что если первый воин был подобен Солнцу, то второй — Луне. У него была такая же светлая кожа, как у Чандрадэва, и так же обрамляли лицо черные волосы, но глаза были синими, как сапфиры. Разве у Чандры такие глаза?
      — Я молю о помощи! — едва шевеля губами, прошептал Карна, бестрепетно встречая синий взгляд неведомого бога. — Не дайте погибнуть моему другу, махарадж! Его душа пребывает в неведомых далях, его тело страдает… Он не заслужил такой участи, верните его нам, великодушный! Моя жизнь и моя кровь принадлежат ему!
      Видение не ответило, лишь согласно (о только бы так, только б не померещилось!) склонило ресницы. И исчезло. Остался полированный камень, залитый молоком, вином, водой и кровью.

      * * *

      Логика подсказывала, что если на левой стороне есть конь, гуляющий с фрески на фреску, и воин, способный его поймать, то и справа должно быть что-то подобное. Ладно, если оно тут есть -- увидим… Надо искать огонь. Или воду.
      Пришла резонная мысль, что найти их надо непременно на правой стороне -- выйти-то ему надо в Бхарату, а не в Хираньякшетру. Как на грех, ни огня, ни воды больше не попадалось. Зато опять нашлась батальная сцена… Бхуты! На этот раз ошибиться было невозможно. Карна! Тело друга было прибито стрелами к борту колесницы, пронзенное сплошь, как Дед Бхишма на одной из прежних картин, а вокруг стояли братья-Пандавы с такими рожами, словно вознамерились ракшасским обычаем сожрать труп. Из-за их спин довольно лыбился знакомый демон. Да чтоб тебя, нечисть!
      Дурьодхана быстро миновал фреску и... замер напротив следующей. Картина являла поле после сражения. Среди изрубленных, растерзанных тел людей и коней бродили женщины. На миг Дурьодхане показалось, что он слышит их душераздирающий плач. Иные поднимали в руках камни и палки, пытаясь отогнать от трупов скалящееся зверье… А над всем этим ужасом едва зримым силуэтом проступала фигура… матери. В спавшем на плечи покрывале, в знакомой повязке на глазах, царица Гандхари стояла, воздев руки к черным небесам, словно проклиная кого-то...
      Картина могла бы быть потрясающей, пусть и печальной и страшной, но мерзкая галерея не могла не напакостить даже тут. На переднем плане красовалось до дрожи неуместное изображение колесницы -- белой, с золотой отделкой, достойной царя. Вот только вместо положенной четверки породистых коней впряжена в нее была единственная длинногривая кобыла, пегая, толстая и сонная. За суту сидела та самая уродливая дэви, на чье сари покушался брат Духшасана.
      Дурьодхану передернуло. Теперь девица казалась моложе, чем на прошлой фреске -- как раз его ровесницей, хотя лучше от этого не делалось. Обычно некрасивые девушки вызывали у принца сострадание, но от этой брала оторопь, а само ее присутствие на картине казалось отвратительным кощунством, вызывающим ярость. Откуда-то пришло ясное понимание, что это Она и есть. Та, с кем нельзя идти.
      -- Убирайся, тварь! -- вслух приказал сын махараджа. Да уж, если не найдется другого выхода -- лучше взять вороного и стать марутом, чем... эта брахмаракшаси на пегой кобыле. -- Синего тебе в мужья! -- зло пожелал он и добавил с неожиданным воодушевлением: -- Если у меня есть хоть какие-то духовные заслуги -- пусть так и будет!
      "Так и будет… будет… будет…" -- откликнулось эхо под сводами галереи.
      Я сошел с ума, отрешенно подумал принц, почему-то даже не огорчившись, и перевел взгляд дальше… И понял, что недооценил подлость этого пакостного места — галерея словно почуяла его гнев, и, как хитрый купец, выложила новый товар: мол, коли не нравится так, то можно и этак. На следующей картине был он сам. Высокий, сильный кшатрий обещанных двадцати четырех лет. В расцвете молодости и мощи. Два роняющих кровавые капли меча в руках — и зверски изрубленное тело у ног. Тело Великого Бхишмы. Самым жутким было то, что Владыка, кажется, был еще жив… но какой смысл медлить с определением часа своей смерти кшатрию, у которого отрублены руки и ноги? А за спиной победителя с медово-благосклонной улыбкой стоял Синий. И протягивал руку, словно намереваясь одобрительно похлопать по плечу…
      — Нет, — яростно выкрикнул Дурьодхана. — Нет! Этого не будет. Слышишь? Ты не получишь ни меня, ни их! Не получишь! — Он отвернулся, пытаясь унять дрожь бессильного бешенства. Нельзя поддаваться отчаянию! Иначе этот… выиграет! — Я понял урок! — проговорил принц, вновь поднимая взгляд на синего подстрекателя преступлений. — Мироздание — не мир, а предсказание — не судьба. А я — не ты! И я не спрячусь под корягу, дожидаясь, когда ты за нами придешь, жаждущий нашего истребления!
      Короткий кинжал словно сам выскользнул из ножен. Метать ножи Дурьодхана умел отменно, куда лучше, чем стрелять из лука, но что можно сделать фреске? Стереть ее? Или… Лезвие легко рассекает кожу на запястье, смазывая клинок кровью. С одной стороны? С обеих? Пусть с обеих — для верности. Может, это и нелепо, может, врагу все равно, это же демон! Может, ему раны удовольствие доставляют, как поцелуи возлюбленной? Алый от крови нож мелькнул в воздухе и вошел в разрисованную каменную стену, как в масло.
      Полный ярости крик из тех, что звучат на поле боя, раздавшийся даже не рядом, а где-то в сознании, оглушил его. Фреска начала меняться. Не на глазах, но стоило моргнуть или отвести взгляд — и она делалась другой. На ней не было уже никого, кроме демона, превращавшегося во что-то и вовсе немыслимое: какое-то кошмарное скопище клыкастых пастей, пожирающих людей и мир.
      Дурьодхана невольно отшатнулся от этой жути, почти врезавшись в противоположную стену, оказавшуюся неожиданно близко.
      — Я принадлежу не тебе! — вслух произнес принц. — Твоей власти надо мною нет! Убирайся в… Закат!
      И замер от теплого ощущения огромных крыльев, невесомо укрывших его. Словно кто-то неизмеримо могучий вдруг встал за спиной и обнял. Принц медленно обернулся…
      На фреске был Город. Тот самый, что пригрезился ему, явился в воде вместе с последним глотком сомы. Значит, он не пьяный бред! Он есть, город, выстроенный Богами. Опоясанный могучими кольцами стен, воздвигнуть которые неподвластно человеческим рукам! А над городом, осеняя его своей непередаваемой мощью, укрывая от всех опасностей, парила в четырехцветном сиянии невероятная Божественная Форма.
      Тело и могучие распахнутые крылья Гаруды, четыре головы на изогнутых змеиных шеях — словно веер голов могучего нага. Две напоминали конские, две — грозили острыми клыками вепрей. Четыре длинных щупальца, как у легендарных морских чудовищ, о которых рассказывают живущие на побережье, падали вниз, красиво изгибаясь на концах, как стебли цветка. Вид неведомого создания был грозен и тоже мог внушить ужас, но… Тот, на противоположной стене, пришел разрушить мир и был занят разрушением. Этот, парящий над Великим Городом Хираньякшетры — был Защитником.
      В следующий миг человеческие руки обхватили принца за плечи и крепко встряхнули. Дурьодхана дернулся, безуспешно пытаясь вырваться, и наконец-то оторвал взгляд от Защищающего Город. Перед ним стоял тот самый синеглазый кшатрий, представший ему в видении. Сейчас на царе юга были черно-красные одежды, а у пояса висел меч с лиловым камнем в рукояти, но не узнать его было невозможно.
      — Юноша, вы что тут забыли?! — вопросил воин с тихой яростью. — Как вы умудрились сюда забраться? Я вас едва отыскал. Что вы вообще тут творите?
      — Н-не знаю, — озадаченно отозвался принц, не сводя взгляда с… Познавшего Ветер.
      — Оно и видно, — Алва схватил руку Дурьодханы, зажимая кровоточащий порез. — Надо же было додуматься… Миры отмываются кровью Богов, твоей на такое не хватит! Голову подними… — он вглядывался в лицо принца долго, напряженно и внимательно. От этого было неуютно, но протестовать сын Дхритараштры не решился.
      — Так как тебя зовут и откуда ты? У нас так даже на юге Багряных Земель не одеваются, да и кошмары у тебя явно не местные… — Познавший Ветер мельком глянул на фрески и выпустил запястье принца. Дурьодхана удивленно посмотрел на свою руку. Порез, кажется, закрылся.
      — Я старший сын махараджа Хастинапура, Дхритараштры из рода Куру, мое имя Дурьодхана, Прабху. Да пребудет с вами благословение Махадэва, — склонил голову принц, складывая ладони. — Могу ли я узнать благородное имя сокрушителя вражеских крепостей?
      Вообще-то имя он уже знал, но не взялся бы объяснить, откуда. Так что лучше спросить.
      — Можешь называть меня Алвой, — ожидаемо дозволил «сокрушитель крепостей», напряженно о чем-то размышляя. — Махадэв… Бхарата. Так как ты ухитрился тут оказаться, Дурьодхана из рода Куру? Неудачно совершил обряд, бредишь в лихорадке или пьян до изумления?
      — Боюсь, вы правы в последнем, Прабху, — покаянно сознался принц. — Хотя… и в первом тоже.
      — То есть это была какая-то жреческая отрава? Было хоть из-за чего?
      — Дело в том, что я воплощенный демон, который погубит род и династию, — вздохнул Дурьодхана. — Так думают все вокруг… Ну, почти все… Я жаждал знать, так ли это. И что мне делать, если…
      — Надо же! — криво усмехнулся Алва. — А меня впервые причислили к воплощенным демонам где-то лет в девятнадцать! Хотя… — он скептически оглядел фрески. Демон теперь имел вид яростного синекожего воина на поле боя, занесшего над головой колесо. В кого он целился — было непонятно. Кажется, в крылатое существо на противоположной стене. То выглядело изготовившимся к драке. — Вы способный юноша, ваше высочество! Весьма занятно! — проговорил синеглазый кшатрий с ноткой веселого восхищения в голосе. — Счастье, что все здесь — морок, не хотел бы я видеть их драку воочию. Увлекательно, но уж слишком убыточно! Такого лучше не устраивать в своем доме, замучаешься вставлять окна и менять ковры. — И добавил серьезно: — Поверь, если б ты был вот этим, — он кивнул в сторону Синего, — ты знал бы точно. А «почти всех вокруг» можешь слать в Закат и дальше. Проживешь ты свою жизнь демоном или святым — решать лишь тебе. И никому другому.
      — Что это за место, Прабху? — рискнул спросить сын Дхритараштры, с трудом скрыв вздох невероятного облегчения.
      — Место, где лучше не оставаться, особенно тебе, — отрезал Алва. — Давай руку и пошли отсюда. Стены вот-вот сойдутся.
      Стены? Коридор и впрямь выглядел более узким… Боги, а Дурьодхана ведь даже не заметил этого, занятый фресками!
      — Подождите! — Мысль упустить свой шанс пугала больше любых демонов и любых сходящихся стен. — Пожалуйста, выполните мою просьбу… — Дурьодхана упал на колени, касаясь ладонями обуви великого военачальника Хираньякшетры. — Примите меня как своего ученика, гурудэв!
      — Я не беру оруженосцев, — отрезал Алва. — Встаньте немедленно, принц, ненавижу эти южные церемонии.
      — Прошу вас, сделайте исключение! — взмолился Дурьодхана. — Или я поставлю ваше мурти и буду поклоняться вашим стопам и совершать аскезы, пока вы не измените решение, либо моя душа не покинет тело!
      — Какая прелесть! — восхитился Алва, слегка приподняв бровь. — Принц, вас учили, что вымогательство — это дурно?
      — Я тяжкий грешник! — согласился принц, покаянно склоняя голову, и тут же вновь поднимая упрямый, умоляющий взгляд. — Примите меня как своего ученика, гурудэв, и наказывайте, как сочтете нужным. Но я не оставлю своего намерения. Клянусь, я достигну вас, как дэви Парвати достигла Махадэва…
      — Надеюсь, не с той же целью, — хмыкнул Познавший Ветер. — Впрочем… считайте, вы сумели меня заинтриговать, ваше высочество. Принц Дурьодхана из рода Куру, я, Рокэ Алва… сенапати Талига, раджа Кэналлоа и Варасты, и прочая, и прочая… принимаю вашу службу!
      — Клянусь, моя кровь и моя жизнь… — неверяще выдохнул принц.
      — Осторожней с кровью, Уданрадж! Она у вас слишком непростая! Лучше не клянитесь ею, опасно, — оборвал Алва, вздергивая непрошенного ученика на ноги. — За мной, оруженосец! Бери меня за руку! Ну?!
      Он развернулся к фреске на торце, полыхавшей закатом… нет, настоящим огнем!
      — Моя кровь и моя жизнь принадлежат моему царю, моему царству и вам, гурудэв! — упрямо отчеканил Дурьодхана. Под сводами галереи грохнул раскат грома, словно молния разорвалась прямо над головой. — А клятв пусть боятся те, кто ценит ложь выше правды!
      — Квальдэто цера(4)! — с тоской в голосе выругался Алва, выдергивая принца прочь из галереи, прямо сквозь грозно взревевшее закатное пламя…

* * *

      — И в третий раз мне следовало призвать самого Громодержца Индру, ибо третий из моих детей должен был быть сыном Молнии, величайшим из живущих героев…
      Юдхиштхира со вздохом приоткрыл глаза. На лице брата Арджуны, сидевшего напротив, было написано блаженство. О своем грядущем величии братик готов был слушать дни напролет.
      — …И все вышло так, как предрекал великий святой, прекраснейший из подвижников Видхусара…
      — Видхусара? — Бхима пихнул за щеку еще один ладду. — Мама, да какой же он прекрасный подвижник? На него же смотреть противно…
      — Будь почтительнее брат, не хочешь же ты сказать, что наша праведная матушка не является правдоречивой? — оборвал Юдхиштхира исключительно приличия ради. В душе он был полностью согласен с братом. Отшельника Видхусару принц видел, когда тот пришел сообщить матери, что настала пора отправляться в Хастинапур и предъявить свои права как вдовы и детей махараджа Панду. Внешность подвижника наводила на мысль, что в прошлой жизни святой муж был мышью. Имя брахмана очень шло ему, Видхусара и впрямь был какой-то серый, словно покрытый пылью.
      — Не смей так говорить, Бхима, или я накажу тебя долгими молитвами в храме! — строго предупредила мама. — Твой брат прав. Риши Видхусара — великий святой! Сам Парашара, доблестный и мудрый, сделал его своим первым советником и наставником своего сына Вьясы! Лишь в одном мой муж пошел против его воли. Риши Видхусара настаивал, чтобы четвертый сын был зачат от Бхагавана Варуны, но в ночь перед обрядом Панду приснилась великая волна, смывающая все с лица земли. Устрашившись, мой муж наотрез отказался тревожить Владыку Океана. Риши был недоволен, но согласился на Камадэва или Ашвинов. Мы решили, что Божественные Целители лучше. Но поскольку их было двое, то и плод получился двойной. Риши был не очень этим доволен. Ведь должно было быть Четверо.
      Странно, что не попросил утопить лишнего, мелькнула у Юдхиштхиры крамольная мысль. Уж очень неприятной была остренькая физиономия и злобными глазки «праведника».
      — …Всегда Четверо. Ожидающие Одного, который призовет их для великих деяний… Он уже пришел в этот мир, и когда настанет час, я назову вам его имя, его, рожденного в грозный миг, когда стихии ярились над Арьявартой…
      — Это что — Дурьодхана? — поморщился Арджуна.
      — Дурьодхана — презренный демон-самозванец, ворвавшийся в этот мир в грозе и вихре, дабы смутить людские души. Но волю Богов не сломить, и его собственную душу заберет ад! — грозно произнесла мать. — Мне ведомо имя Единственного, и я назову его вам, когда придет время встречи. Не раньше. А ты, Юютсу, — мама ласково улыбнулась сыну служанки, — держись моих сыновей. Ибо лишь с ними ты достигнешь величия и блага!
      — Махарани Кунти! Махарани Кунти! — раздалось за дверью. — Махарани! — молоденькая служанка, вбежав, почтительно склонилась перед вдовой царского брата. — Хорошие новости! Принц Дурьодхана передумал покидать тело!
      — Ну и слава Шиве Шанкаре! — хмыкнул Бхима, на радостях сжевывая очередное ладду. — Остальные мне в рукопашке не соперники, а с Бойцом хоть интересно…
      Юютсу облегченно всхлипнул и закрыл лицо руками.
      — Мама… — осторожно проговорил Юдхиштхира. — Думаю, надо навестить его… И тетю с дядей тоже. Выразить свою радость. Иначе нас могут не понять.
      — Конечно же… — медленно кивнула мать. — Я разделю эту радость с моей дорогой сестрой Гандхари.

* * *

      …В первый миг Дурьодхане пришла странная мысль, что он отвык от собственного тела. Все кости ныли, каждая мышца жаловалась, словно после чрезмерной тренировки или суровой аскезы. Даже глаза открыть удалось не сразу. Миг он просто лежал, чувствуя чужую теплую ладонь… жесткую руку воина, гладившую его по щеке.
      — Ты должен проснуться, Боец, — раздался голос, и принц понял, что все еще спит. Наяву Деваврата Бхишма никогда не говорил с внуком… так. — Не сдавайся. Ты должен жить!
      — Да, — хрипло выговорил Дурьодхана, открывая глаза. — Я буду жить. Мироздание — еще не мир, а предсказание — не судьба. Я не сдамся.
      Бхишма изумленно застыл. Над головой радостно заорали несколько голосов. Братья? О Шива Махешвара! Да что ж с ним было, что все сбежались? Или он и правда чуть не… остыл? А Карна? И Ашваттхама? Они здесь? Наверное тут, ведь иначе не может быть.
      Дурьодхана устало опустил ресницы. Ему хотелось спать. Просто спать, а не блуждать по жутким галереям, воюя с демонами. Но сперва…
      — Владыка, прошу… — с трудом произнес принц. — Омовение и массажиста… У меня все болит…
      — Брат, я принес тебе свежую одежду, — проговорил рядом Духшасана.
      Дурьодхана покосился на сверток в руках брата. Пояс лежал поверх чадара и дхоти. Нож, потерянный в галерее, был в ножнах. Все-таки сон? Сын Дхритараштры подумал — и с некоторым трудом согнул руку, разглядывая кисть. Поперек запястья ясно виднелся заживший шрам.

____________

1. Ин намээ Ундэ! Лэйе Ундэ! Лэйе Абвение! - Во имя Унда! Слава Унду! Слава Ушедшим Богам! (гальт.)
2. Песня Волн цитируется по «Отблескам Этерны»: «Сердце Зверя» т. 1
3. Речь Рокэ к Джастину Придду цитируется по «Отблескам Этерны»: «Сердце Зверя» т. 1
4. Квальдето цера! - непереводимое кэналлийское ругательство

Отредактировано Brigita (2018-09-10 00:33:32)

0